Центр мира

Мир встречался в те недели в Самарканде, и ото­всюду прибывали послы. Короля испанцев, тех самых франков на западном краю обитаемой земли, Тимур назвал своим «сыном», благосклонное обращение для неверного правителя; этим обращением, например, пользовался и Осман Сулейман Великолепный в 1533 году на мировых переговорах с Габсбургом Фердинандом I³⁷. Притязания на опекунство, которые нельзя определить точнее, эта формула, без сомнения, содержит. Другой конец мира, Китай, оказался в под­чинении у «вора и злого человека»³⁸, императора династии Мин; по праву он (Китай) тоже принадле­жал к империи Тимура; во всяком случае он видел такие обстоятельства, что подтверждает уже давно подготовленный им поход на восток. И мамлюкский султан Фарадж в глазах «господина счастливых об­стоятельств» был не кем иным, как наместником, ко­торый теперь отправил своего посла в Самарканд, что­бы поблагодарить за почетную одежду и подарки, ко­торые он получил в июле 1403 года³⁹. И, наконец, свя­щенные города ислама! Тот каирский наместник не мог их защищать и расширять, это мог сделать толь­ко избранный повелитель мира. Восстановление Баг­дада уже давно было подготовлено, и в то время как в Самарканде устраивали торжества, Тимур приказал разведать путь в Мекку, замерить святыню и посчи­тать колонны окружающей ее мечети. Он планировал поход в Мекку, кульминацией которого должно было стать покрытие святыни пожертвованной им кисвой⁴⁰. Так во времена «господина счастливых обстоя­тельств» империя разрослась до чудовищных разме­ров; в Самарканд устремились толпы людей из всех стран света; слышались самые разные языки, можно было любоваться одеждой со всех концов света. Ты­сячи толпились день за днем, чтобы засвидетельство­вать свое почтение Тимуру и вручить ему подарки. Затраты на одежду, которые делали многие иностран­цы, казались Хафизи Абру, свидетелю и тимуридско-му летописцу, достойными внимания и вызывали у него восхищение: едва ли был кто-нибудь, кто дово­льствовался бы обычным полотном; дорогие ткани из Египта и Китая, из провинций Ирана, из Индии и России поражали его. Знатные люди государства и эмиры, продолжает Хафизи Абру, из страха перед гневом Тимура не позволяли себе никакой непорядоч­ности при всех наверняка неизмеримых богатствах, на­копившихся в Самарканде, — почему также были как нельзя лучше обеспечены войско и челядь! И сами придворные стали «богатыми на жемчуг и золото, как море и рудник!» «Как нарцисс и лилия украшают они себя серебряным поясом, золотой диадемой!»⁴¹

СВАДЬБА

День князя казался Тимуру самым подходящим для женитьбы его пяти внуков, среди них Улугбека (прав. 1447—1449), известного мецената астрономов, ставше­го позже правителем Самарканда, которому тогда было десять лет ⁴². Начало праздника пришлось на девятое октября, по свидетельству Клавийо. Как было приня­то в подобных случаях, устроили народный праздник, в котором должны были участвовать все ремесла го­рода. Торговцы, повара, мясники, пекари и сапожни­ки, все они по высочайшему приказу должны были явиться и организовать рынок, а также для развлече­ния толпы выставить на обозрение свою работу⁴³. Жазди описывает происходящее в стихах: он восхва­ляет витрины торговцев благородными камнями и юве­лиров; торговцы сукном разбили палатку из дорогих тканей, внутри сидят певцы «с голосами соловьины­ми... и похищают сердца мужчин и женщин обольсти­тельным взором»! У каждого ремесла есть такая па­латка, всего их, говорят, было сто. Под грохот бара­банов и труб, под шум и крики предлагают продавцы фруктов свои плоды. Мясники и кожевники влезли в звериные шкуры: бараны, тигры, львы длинными ря­дами проходят мимо зрителей; с использованием па­лок, тростника, веревок и шерсти смастерили подобие верблюда, в который помещен конструктор, «чтобы показать всему миру свое искусство, и теперь ты ви­дишь: как только занавес (в буквальном смысле) па­дает, творец виден в своем произведении! И так об­стоят дела со всем в мире. Взгляни на это острым взглядом! Мир в своей целостности- ничто, и бытие, которое он представляет, остается скрытым для гла­за, который молится на образ...»⁴⁴ Чесальщики шерсти демонстрируют башню с птицами, все изготовлено хлопка и тростника. Дубильщики привязали два па-шкина к верблюду — в каждом стоит юноша, в руках они держат кожаный платок, который они ритмично складывают, топая при этом ногами по дну паланкина и приводя толпу в сильное возбуждение. Ремесленники, плетущие циновки, сплели картину из тончайших нитей тростника, красота которой пристыжала даже Мани, великого художника⁴⁵. Паяцы и ак­робаты озадачивали толпу своими фокусами. Один ка­натоходец больше всех понравился Жазди, но закан­чивает он свое стихотворение ссылкой на то, что это было самое малое из всех чудес праздничного дня⁴⁶. Клавийо коротко касается увеселений в своих со­общениях. Его внимание привлекли многие виселицы, которые были установлены в непосредственной бли­зости. Тимур приказал это сделать, потому что как великодушие, так и беспощадная строгость должны быть одинаково видны во время торжеств⁴⁷. Руково­дитель дивана^, который управлял Самаркандом во время семилетней кампании, из-за некоторых упуще­ний, как мы уже слышали, был приговорен к смерт­ной казни. По ходатайству его должны были поми­ловать за взнос громадной суммы, однако, так как у него под пытками не могли больше ничего выжать, он был подвешен за ноги. Привязан к виселице был также начальник конюшни, так как некоторых из трех тысяч коней, переданных Тимуром за семь лет до этого, больше нельзя было найти. Торговцы и ремес­ленники были казнены за мошенничество. Наказание именно могущественных людей, как говорит Клавийо, сеяло среди населения страх и ужас⁴⁸.

Возле территории веселья и ужаса Тимур велел построить большой палаточный город. Эмиры и знат­ные люди империи, иностранные и местные сановники, все они получили выделенные им места, и они знали, что была воля правителя, чтобы они при украшении своих палаток сделали затраты, какие только можно себе представить. Покои для себя Тимур приказал разбить в центре; высокий ливан из сукна, удержи­ваемый двумя несущими столбами, образовал вход. Куполами, подобно залам со сводами, возвышались за ним роскошные палатки, некоторые из сукна, за­тканного золотом, другие из тканей, которые были унизаны жемчугом и драгоценными камнями. Зана­весом у ворот служили настенные ковры, один из них принадлежал султану Баязиду. Ибн Арабшах, кото­рый, вероятно, сам видел это, рассказывает об искусно сделанных растениях, животных, людях, которые ка­зались живыми⁴⁹. Недалеко от дворца-палатки Тиму­ра оборудовали зал для приемов, похожий на гиган­тский зонт. На многочисленных шестах лежала кры­ша из ткани, для закрепления которой слуги долж­ны были рисковать жизнью из-за опасного лазания наверх⁵⁰. Таким образом, целый палаточный город был миром в миниатюре, сгруппированным вокруг «господина счастливых обстоятельств», ориентирован­ным на него, предоставленным в его распоряжение как фигуры на шахматной доске.

Астрологи установили благоприятный для исполне­ния бракосочетаний час. Были подписаны предусмотрен­ные шариатом контракты. Затем знаменитый чтец Ко­рана Шамс-ад-дин аль-Джазари произнес торжествен­ную речь. Мы уже знаем его; менее десятилетия до этого он покинул Каир Баркука и перешел к Баязиду; после поражения Баязида его угнали в Самарканд⁵¹. Следую­щим за ним был верховный судья, который взял у принцев обещание оставаться всегда верными ханафит-ской правовой школе. После этого Тимур занял место на троне в палатке для приемов. Великие эмиры, мес­тные и иностранные, большой дугой выстроились пе­ред ним на расстоянии, «которое отмерит лошадь, если ее пришпорить». Всадники в роскошных одеждах сно­вали туда-сюда; слоны с богато украшенными накидка­ми были расставлены по постам на краю сцены. Скуль­птуры львов с мечом в лапе были сгруппированны в ногах балдахина; на каждом льве установили кубки из хрусталя, золота или яшмы, которые были наполнены жемчужинами, и чаши, в которых лежали кучи монет. Когда началась церемония поздравления, жемчужина­ми и монетами стали обсыпать новобрачных. Затем раз­давали бокалы с вином, араком или кумысом, и все пили, как того требовал передаваемый из поколения в поколение монгольский обычай, за новобрачных, после чего начался пир, пышность которого трудно выразить словами. После того как откушала знать, одарили и простой народ; сосуды с вином были доставлены на луг, на котором веселились массы, и скоро там тоже пошли по кругу бокалы — «между ними ходили с бокалами, наполненными прозрачным вином⁵², — наслаждение для пьющих!» (сура 37, 45) (это описание рая в Коране, казалось, стало действительностью, пишет Жазди).

И разве в Коране также не говорится: «Не слышны (в раю) ни мешающая болтовня, ни брань, а только слово «Мир! Мир!»? — без ссор земных будней, не потрево­женные никакими спорами должны веселиться люди; это был приказ Тимура, который он велел огласить. «Там собралась такая толпа народа, как будто пришли все жители мира: воины и горожане, благородные и просто­людины, жители Дамаска и Рума, персы и тюрки; все в радостном настроении и непринужденные; ни одно тело не избито, ни одно сердце не оскорблено... злые собы­тия сбивали кулаками, скорбь затаптывали ногами». Так толпа была охвачена райским единодушием; вино — оно заставляет исчезать мнимые различия в мире феноменов ⁵⁴ — давало уму ясность; больному оно давало лечение, ста­рику — молодость, оно услаждало души, окрашивало щеки, создавало гармонию телесных соков, освобожда­ло от влияния сатаны: «Все люди, и старые и молодые — этот окрылен, тот опьянен, совсем пьяный третий! В каждой руке кубок, на губах у всех песня; каждый с радостью пьет за здоровье другого!.. Все желания лю­дей исполнились, все веселы, знатный ли ты или ничто­жен...» Подобно вину, музыка тоже способствовала со­гласию сердец. Звучали тюркские и монгольские, арабс­кие и китайские, персидские и другие мелодии; певцы и музыканты, играющие на струнных инструментах, —«они похищали сотни сердец своим кокетством ⁵⁵ — все растворились в едином Боге»⁵⁶.

«И так как во время того раскрывающего сердца ⁵⁷ праздника страстное желание любого жаждущего украшалось роскошной одеждой всяческого исполне­ния желаний», то приказали привести мулов, нагру­женных почетными одеждами для новобрачных прин­цев, чтобы каждому из них, соответственно обычаю, набросить на плечи тяжелые, затканные золотом ха­латы, надеть головной убор, застегнуть пояса и бро­сить дорогие циновки к ногам. Те принцы каждый раз присягали на верность «господину счастливых обсто­ятельств», и снова и снова их осыпали жемчугом и монетами. Сам Тимур, как пишет Ибн Арабшах, на­конец, больше не мог усидеть на своем месте. «Он вытянул свои руки за помощью... и ему помогли встать на ноги... и он стоял там, скрюченный и со­гбенный, и, старый и хромой, он танцевал, с трудом удерживая равновесие...» И тут осыпали приносящи­ми счастье драгоценностями также завоевателя мира ⁵⁸.

«Когда наступила ночь, и обширная страна, благо­даря многим факелам и фонарям, осуществила благо­родный стих Корана: «Мы украшали самое низкое небо лампами» (сура 41, 12)... в самый надежный и счас­тливый час, тогда внуки сферы господства и успеха отправились в покои объединения. Отныне часовой у двери стыдливости сбрасывает завесу приличия...» На следующее утро Тимур посетил покои принцев; радость по поводу заключения браков ⁵⁹ становилась все боль­ше, снова сыпались дождем драгоценности. Но на этом празднества еще не заканчивались; они продолжались два месяца, до поздней осени. Только тогда Тимур посвятил себя снова делам империи60.