1.3. Рациональность и ее юрисдикция

Проблему человеческого понимания и рациональности можно обсуждать в одном из двух контекстов — либо теоретичьски, либо практически. Сосредоточиваясь исключительно на теоретических трудностях, мы превращаем эти проблемы в вопросы «чистой» философии, требующие анализа, определений и формальных различий. («Является ли термин «рациональное» описательным или предписывающим?», «Как может «одно и то же» понятие действовать в двух «различных» концептуальных системах?») Сосредоточиваясь скорое на их практическом применении, мы обращаемся с ними как с методологическими проблемами, требующими индексов, критериаев и/или прагматических оценок. («На каком расстоянии от среднего статистического значения экспериментальное прочтение становится «значительным» отклонением от ожидаемого?», «По каким тестам английский суд решит, что какое-то советское юридическое понятие выражает то же самое, что и, скажем, понятие «преступная небрежность» в общем праве?») Мы намерены обсуждать наши проблемы, рассматривая, на-

' См. Cansey R in the collection: The Structure of Scientific Theories, ed F. Suppe. Urbaiia, 1974.

98

сколько это возможно, сразу оба контекста, полагаясь на практический опыт действительно существовавших инициатив, чтобы предложить, как можно усовершенствовать наш философский анализ, и, используя этот усовершенствованный анализ, отточить наше практическое понимание действительных проблем. Переформулируя наши теоретические проблемы коллективной роли понятий в исторически развивающихся инициативах, мы, следовательно, можем начать с вопроса: что можно узнать о них из тех практических действий, в которых осуществляются наши рациональные предприятия, и каким образом трудности, с которыми мы столкнулись здесь в чисто теоретических терминах, разрешаются в реальных практических ситуациях? Производя отбор из огромного многообразия возможных областей, рассмотрим примеры, взятые из законодательства, физики и антропологии.

(1) Начнем с законодательства. В истории законодательства юристы, судьи и профессора юриспруденции постоянно имели дело с проблемами практической процедуры, которые стали предметом философского анализа только позднее. Солон, практический создатель афинской юриспруденции, был предшественником Сократа, абстрактного философа справедливости. Люди, подобные Бодену и Селдену, развивали в контексте закона те мотодики сравнительного анализа, на которые впоследствии полагались академические историки, развивающие методы современной историографии. Точно так же наша собственная центральная проблема — произвести рациональное сравнение между понятиями и стандартами в различных культурно-исторических средах обитания — имеет длинную историю на уровне практики, в процедурах юрисдикции обычного права. В каждом случае острая практическая необходимость обеспечивала материал для последующего теоретического анализа больше, чем что-либо другое.

Рассмотрим вкратце термин «юрисдикция», который в практике законодательства больше всего соответствует понятию исторической или культурной «среды» в нашей собственной проблематике. Между идеями юрисдикции и среды имеются два важных различия. Юрисдикция имеет хорошо определенные границы, чего культурно-историческая среда в известном смысле не имеет; и существуют яспью правила для того, чтобы привлекать в одной юрисдикции аргументы, возникшие в другой. Юристам и судьям как-то удалось выработать свой практический способ решения тех проблем, для которых философы еще не сформулировали какого-либо последовательного или удовлетворительного теоретического решения. Таким образом, если мы зададим вопрос о точных критериях различения последовательных и, предположительно, отличных друг от друга «периодов» интеллектуальной истории, философы будут стремиться либо ответить на него произвольно, либо считать его решенным, либо то и другое вместе. Выражения вроде «век Перикла», «расцвет средневековья» и

99

«Просвещение» заведомо неопределенные; однако любая методологическая попытка уточнить их границы вскоре отодвинет нас на уровень всеобщности, релевантность которого по отношению к действительным примерам далеко не ясна («Когда «предположение» становится подлинно «абсолютным»?»). То же самое получается, если мы настаиваем на точных антропологических критериях для того, чтобы различать одну культуру от другой. Культура Испании, несомненно, отличается от культуры Финляндии, но что можно сказать о Галисии и Кастилии, Каталонии и Руссильоне? Сталкиваемся ли мы там со многими различными культурами или, скорее, со многими вариантами одной культуры? Очевидно, ни «культуры», ни «периоды» нельзя разделять с полной теоретической точностью, а «культурно-историческая среда» — вдвойне плохое определение, соединяющее в себе неясность их обоих.

Напротив, границы между юрисдикциями обычно ясные, четкие и согласованные по той достаточной, хотя и прагматической причине, что мы не можем позволить себе оставить их неопределенными. Географически или тематически любая такая неопределенность быстро привела бы к ситуации, в которой соперничающие суды претендовали бы на законный авторитет на одной и той же территории или в одном и том же случае, нанося, таким образом, ущерб действительному авторитету обоих судов. Поэтому, несмотря на то, что многие шотландские националисты иди защитники прав штатов могли бы приветствовать законодательное перераспределение закона, вопрос о том, является ли в Америке определенное преступление оскорблением федерации или штата, .или о том, подпадает ли определенное гражданское дело под действие шотландского или английского закона, относится к тем, которые, будучи вопросами практической необходимости, требуют недвусмысленного ответа.

Соответственно суды развили практические процедуры для разделения юрисдикции и сравнения их соответствующих понятий, аргументов и стандартов судебных решений, которые обходят затруднения философской теории. Например, по традиции, существующей в общем праве, более ранние решения всегда можно представить на пересмотр и можно ссылаться на то, что прецеденты в области одной юрисдикции имеют отношение к нынешнему делу, которое разбирается в суде, подчиняющемся другой юрисдикции. Таким образом, верховные суды Соединенного Королевства имеют постоянное право рассматривать, скажем, в 70-е годы XX века решения, поступившие к ним в любое предшествующее десятилетие; они даже могут заявить, что судьи, ответственные за какое-нибудь прежнее решение, «ошиблись», как бы хорошо это судебное решение ни обосновывалось принятыми в свое время аргументами. есл.и подходящего прецедента не существует в самом Соединенном Королевстве, они точно так же имеют постоянную дополнительную возможность — принять или

100

сопоставить прецеденты из других юрисдикции общего права, например в штате Нью-Йорк или в Содружестве Австралии. Конечно, используя эти возможности, судьи всегда учитывают относительность юрид11чоских норм и решений. Древние судебные постановления и решения из отдаленных юрисдикции рассматриваются особенно тщательно, прежде чем допустить, что они имеют отношение к тому делу, которое должно быть решено здесь и сейчас. Однако существование границ между различными юрисдикциями никогда не элиминируется при рассмотрении судебных прецедентов, взятых из более старых дел или из других стран. Так сказать, благородное уважение к судебной относительности никогда не доводится в судах до простого судебного релятивизма. Напротив, судебный опыт всего человечества сохраняется в их распоряжении в качестве резерва, к которому суды могут обращаться при надлежащем внимании к историческим и культурным различиям именно при решении современных дел.

Задача отыскать беспристрастные рациональные процедуры для сравнения мнений в различных средах обитания аналогична;

и параллель с законом может помочь нам понять наш собственный средний путь между абсолютизмом и релятивизмом, концентрируя наше внимание на том практическом методе, при помощи которого понятия используются в действительно осуществляемых интеллектуальных инициативах. При этом очень важно не спутать подлинные трудности с полной невозможностью или аутентичные проблемы с неразрешимыми парадоксами. Хотя относительность законодательных стандартов в специфических юрисдикциях может по-настоящему затруднить сравнение дел из различных юрисдикции и хотя эти трудности тем больше, чем более отдалены юрисдикции друг от друга, эта трудность ни в коем случае не равнозначна абсолютной невозможности. При надлежащей осторожности, предусмотрительности и достаточном внимании к относящимся к делу различиям мы можем сделать все соответствующие допущения. С другой стороны, при полном юридическом релятивизме такие сравнения исключались бы с самого начала. Тогда каждая юрисдикция была бы единственным и суверенным блюстителем своих собственных законодательных понятий, критериев и стандартов судебных решений, и для тех, кто наблюдал бы за ними с точки зрения других юрисдикции, они имели бы только исторический или антропологический интерес '. В более общем плане наша собственная задача тоже будет заключаться в том, чтобы сделать должные допущения в пользу относительности рациональных стандартов в различных условиях существования, не впадая при этом в заблуждение и не считая сравнение сред обитания совершенно невозможным.

' По этому вопросу в целом см. превосходную монографию: Levi E. H. An Introduction to Legal Reasoning. — «University of Chicago Review», 1948, 15, № 3, 501-574.

101

(2) На практике физики привыкли проводить такое же тонкое хотя и фундаментальное, различие между относительностью и релятивизмом. Они тоже вынуждены признать относительность своих рассуждении и измерений — не в качестве абстрактной головоломки, а в качестве существенного затруднения, возникающего в их профессиональной деятельности Они тоже развили «релятивистские» процедуры, которые отдают справедливость этой относительности, не попадая при том в ловушку полного релятивизма. Истинная природа их решения иногда понималась неправильно. Пo историческому совпадению люди в конце концов допустили радикальную относительность моральных и интеллектуальных стандартов именно в то время, когда физики развили свою собственную теорию относительности; и через несколько лет лозунг «Все относительно!», означавший: «Межконтекстуальные суждения невозможны!», обычно приписывался Альберту Эйнштейну. Как полагали широкие читатели, Эйнштейн каким-то образом доказал, что человеческая относительность истории и антропологии имеет корни в фундаментальной структуре самого физического мира. Таким образом, считалось, что физическая теория оправдывает более широкие установки субъективизма, и заглавие широко распространенной работы Эдуарда Уэстермарка в защиту культурного релятивизма «Этическая относительность» воспринималась как сознательный отклик на идеи Эйнштейна².

Однако это обращение к авторитету Эйнштейна было совершенно неправильным. Интеллектуальная стратегия релятивистской физики совершенно противоположна релятивизму. В действительности ее методы гораздо больше похожи на те, что существуют в традиции общего права. Конечно, Эйнштейн начал с признания того, что размеры пространственных и временных величин (то есть положение и длительность, скорость и ускорение) включают в себя до сих пор не подозревавшуюся относительность выбора «системы координат» или «объектов в системе координат». Какую интерпретацию можно дать подобным измерениям, это зависит от того, делаются и рассматриваются ли они, скажем, относительно поверхности земли или свободно падающего лифта, частицы высоких энергий или отдаленной галактики. Что же, однако, точно следовало из этого открытия? Если бы мы поняли его так, как будто оно включает в себя полный релятивизм, тогда нам следовало бы прекратить физические сравнения

' W e s t e r m a r k E. Ethical Relativity. London, 1932. Как недавно указал мне Джеральд Холтон, первоначально сам Эйнштейн не пользовался термином «относительность», описывая в своей ранней работе электродинамику движущихся тел. Скорее он говорил о своем подходе как о теории. инвариантов, интересно поразмыслить над тем, оказали бы его идеи какое-либо влияние, если бы он придерживался этого описания повсеместно. Ибо тогда становится ясно, что в его собственном подходе, по существу, речь идет об открытии инвариантов в различных «системах координат», и, следовательно, он противоположен всякому приравниванию «относительности» и «релятивизма».

102

различных систем координат как бессмысленные. Однако заключение Эйнштейна состояло не в этом. Напротив, он намеревался установить общие беспристрастные процедуры, чтобы производить именно эти сравнения '.

В конце концов Эйнштейн был физиком. Он никогда не смог бы относиться к пространственно-временным величинам таким образом, как будто их можно сравнивать только в одной системе координат, ибо это означало бы отказ от его основополагающих обязательств как натурфилософа. Вместо этого он разработал новые уравнения для того, чтобы преобразовать в соответствии с требованиями одной «системы» измерения прежние, первоначально сделанные относительно различных систем координат. В результате теперь пространственно-временные суждения, сделанные в различных системах, можно с уверенностью «преобразовывать», не сталкиваясь с теоретическими затруднениями, которые начали причинять такое беспокойство более ранним, «галилеевским» преобразованиям. Таким образом, несмотря на то, что действительное содержание наших пространственно-временных суждений зависело от определенной системы, к которой они относились, были созданы рациональные процедуры для того, чтобы сравнивать величины относительно различных систем.

Наша собственная проблема, по существу, имеет тот же самый вид. Несмотря на то что все понятия и суждения следует рассматривать «относительно» проблем и традиций соответствующих им сред обитания, нет никаких причин впадать в релятивизм или отвергать межконтекстуальные суждения как бессмысленные. Еще раз подчеркну, что мы не должны смешивать серьезное затруднение с формальной невозможностью, потому что, отказываясь от нашей проблемы как от принципиально неразрешимой, мы тем самым будем пренебрегать своими собственными обязательствами, которые мы взяли на себя в качестве философов. Практический пример деятельности Эйнштейна, как и повседневные юридические процедуры, скорее должен вдохновить нас на то, чтобы рассмотреть, какие рациональные процедуры обойдут те реальные практические затруднения, с которыми мы сталкиваемся из-за различий в культурных и исторических средах обитания. Конечно, мы не должны ожидать слишком многого. Некоторые из суждений различных сред обитания, несомненно, окажутся по-настоящему несовместимыми, тогда как другие сравнения могут быть отброшены как искусственные или неправильные. («Был ли характер Брута более благородным или менее благородным по сравнению с глубиной научной проницательности Кеплера?») Вполне достаточно будет показать, что иногда и при соответствующих обстоятельствах рациональные перс-крестные сравнения могут быть осмысленными. Конечно, вопреки этому существуют «рациональные инициативы», в которых

' См.: Эйнштейн А. и Инфельд Л. Эвотоция физики, ч. III. 103

Идеи различных эпох и культур могут быть описаны совершенно правильно как более или менее хорошо «установленные», «адекватные», «отличительные», «истинные» или «рационально обоснованные»; они могут быть описаны в этих терминах, не превращаясь при этом в простую рационализацию того узкого предпочтения, которое мы отдаем нашим собственным современным стандартам. Если мы сможем понять — в общих терминах,— как нужно делать такие сравнения хотя бы в одном случае, этого было бы достаточно, чтобы продемонстрировать, что относительность наших понятий и рассуждений является источником существенных, но разрешимых проблем, а не абстрактных и неизбежных парадоксов.

(3) Даже сегодня релятивизм остается весьма привлекательным в одной самостоятельной области интеллектуального исследования, а именно в самой антропологии. Ибо работающий антрополог в каждом действительном случае должен решать, насколько ему следует в преходящих суждениях о рациональной адекватности действий и обычаев племен уделять внимание своим собственным идеям рациональности, а насколько — тем соображениям, которые считались рациональными в племени, которое он изучает. Если племя с давней традицией симпатической магии настаивает на применении гомеопатической медицины, предпочитая ее аллопатическим лекарствам, должен ли антрополог с необходимостью принять это в качестве «рационального» поведения? Несомненно, члены племени предложат собственные основания своего поведения — основания, которые кажутся им хорошими и достаточными,— однако какую позицию должен занять сам антрополог, обсуждая адекватность этих процедур? Сталкиваясь с этим вопросом, антропологи в течение длительного времени испытывали искушение переменить тему разговора. Легче было выбрать релятивистский путь — рассматривать только то, что считалось рациональным в каком-то определенном племени, и избегать вопроса о том, была ли эта позиция здравой пли нет, хорошо обоснованной или безосновательной. Следовательно, в течение долгого времени этот вопрос отклоняли как незаконный или, во всяком случае, как не имеющий никакого отношения к антропологии. Действительно, только недавно антропологи-профессионалы стали обсуждать эту проблему эксплицитно и аналитически, различая разнообразные контексты и цели, в которых и ради которых можно поставить проблему рациональности ¹.

Повторяю, элементарный философский ход, на первый взгляд, обещает избавить нас от нашей проблемы. Конечно, можно доказать, что мы должны различать два разных подхода к проблеме

' См.: Rationality, ed. В. R. Wilson, Oxford, 1970, особенно гл. 9 «Некоторые проблемы рациональности», написанную Стивеном Лукесом п первоначально опубликованную в: «Archives Europeennes de Sociologie», 1967, VIII, 247-264.

104

рациональности и, следовательно, два разных смысла, в которых можно употреблять термин «рациональное». Мы можем выбрать строго фактический подход, и в этом случае наше применение этого термина будет чисто описательным; тогда мы просто опишем, как в различных обществах или племенах получают или должны получать интеллектуальные и практические суждения — именно в том суть дела. Как альтернативу мы можем выбрать оценочный подход, и в этом случае наше применение этого термина соответственно будет предписывающим; тогда мы будем устанавливать правила, чтобы решить, как, с нашей точки зрения, другие люди должны приходить к своим собственным суждениям — именно в этом должна заключаться суть дела. Только в том случае, если мы примем во внимание разницу между двумя этими подходами, мы можем избавиться от беспокойства. В качестве антропологов-эмпириков мы можем ограничиться фактической стороной рациональности в описательном смысле. Если мы захотим, далее, поставить проблему рациональности в ее ином, предписывающем смысле, то мы поднимем тогда проблему ценности и будем действовать как моралисты или логики, но не как антропологи.

Однако в какой степени антропологи могут остаться на почве чисто фактографического подхода и отклонить все оценки как не относящиеся к делу или непрофессиональные? Можно доказать, что это самоотрицание и беспомощно, и не нужно. Во-первых, оно отвлекает внимание от сферы собственно антропологических вопросов в целом, то есть от вопроса действительной степени терапевтического успеха, достигнутого симпатической магией или гомеопатической медициной, и, следовательно, от тех мотивов, по которым племя сохраняет такие методы, несмотря на их сравнительно малую эффективность. Действительно, если только антрополог случайно не готов к тому, чтобы, оставаясь в тени, оценивать обычаи племени в своих собственных терминах, едва ли он может надеяться понять все значение этих обычаев даже для самого племени. Не нужна и исключительная занятость «фактическими» вопросами. Возможность различать «факты» и «ценности» не обязывает нас считать их полностью раздельными терминами. Напротив, как напоминает нам пример общего права, имеются вполне надежные способы прийти к оценочному заключению «в свете» фактических данных.

Действительно, традиция общего права твердо основывается на методе «прецедентов», в котором постоянно обращаются к «утверждениям о факте» как к единственной, но достаточной основе для «суждений о ценности». Правда, на формальном или функциональном уровне аргументация общего права признает теоретическое различие между оценками и фактами. Законная сила вердиктов и постановлений, решений и наказаний, когда

105

они провозглашаются впервые, недвусмысленно является предписывающей: в таких случаях их цель заключается именно в том, чтобы возложить на кого-либо вину или ответственность и предписать взыскания и наказания. Однако впоследствии те же самые решения становятся пунктами судебного протокола, которые впоследствии приводятся как исторические «факты». В качестве таковых их обсуждают и критикуют, на них ссылаются, их комментируют, если пользоваться дескриптивными идиомами. Так, когда ссылаются на законодательные прецеденты, которые имеют отношение к какому-нибудь современному делу, их обычно представляют в форме декларативной идиомы: «Апелляционный уголовный суд в 1935 году постановил то-то и то-то»,— несмотря на то, что непосредственная функция этих «фактуальных» высказываний нормативная, направляющая суд к определенному решению ¹.

В этой двойственности нет ничего таинственного. В конце концов какова центральная цель «обращения к прецедентам»? Она состоит в том, чтобы вводить судебный опыт прошлого таким образом, чтобы он направлял судебную практику в настоящем. Конечно, в аргументах обычного права фактуальные высказывания никогда не приравниваются к нормативным. Не будет никакого внутреннего противоречия, если мы скажем: «Это решалось таким-то образом в параллельном случае, но в настоящем деле это должно решаться по-другому». Скорее историческая регистрация прошлых решений создает прочную презумпцию на будущее. Критическое сравнение с прошлыми решениями устанавливает правила презумпции для будущих решений в аналогичных случаях; и эти правила отвергаются только тогда, когда можно выдвинуть специфические основания для опровержения созданных таким образом презумпций. Действительно, в судах именно это приводит к тому, что аргументы общего права приобретают обязательную силу, что фактические соображения становятся юридически релевантными, а исторически более ранние судебные решения в целом начинают служить в качестве прецедента.

Позвольте в заключение сформулировать положение, к которому мы еще должны будем вернуться в дальнейшем. Основания сравнительной законодательной аргументации с особенной глубиной были проанализированы Оливером Уэнделлом Холмсом в его книге «Общее право». Холмс доказывает, что вплоть до определенного пункта юридическая аргументация действует в полном смысле слова рутинно, постоянно обращаясь к установленным правилам и прецедентам. Однако на более глубоком уровне ее характер радикально изменяется. Когда она подходит к границам принятых правил, судебная аргументация приобретает по-

¹ Ср.: Gottlieb G. The Logic of Choice. L, 1968; Hart H. L. A. The

Concept of Law. Oxford, 1961.

106

вый, более «функциональный» характер. Несмотря па опасность анахронизма, можно даже описать данное Холмсом объяснение самых глубоких оснований судебной аргументации, которое излагает своего рода «юридическую экологию» ¹. Как только мы выходим за пределы компетенции современных принципов и методов, спрашивает он, что еще нам остается делать, если не рассматривать, как при изменении социальной и исторической ситуации то иди иное расширение современных процедур лучше всего послужит истинным целям права? А природа происходящего в результате исторического процесса — того способа, которым юридические понятия возникают, развиваются и в конце концов отвергаются благодаря повторному применению и развитию процедур в новых, непредвиденных ситуациях,— подробно подтверждается документами в таких книгах, как, например, книга Эдуарда Леви «Введение в юридическую аргументацию» ².

Наш собственный общий анализ рациональной аргументации последует в сходном направлении. Мы будем доказывать, что рациональность имеет свои собственные «суды», в которых все здравомыслящие люди с соответствующим опытом правомочны действовать как судьи или присяжные. В различных культурах и эпохах аргументация может действовать по разным методам и принципам, так что различные среды обитания представляют, так сказать, параллели «юрисдикции» рациональности. Но это происходит потому, что они разделяют интересы с общими «рациональными предприятиями» точно так же, как юрисдикции — с общими судебными предприятиями. Следовательно, если мы поймем, как в рациональных предприятиях, которые являются локусами концептуального критицизма и изменений, новые понятия вводятся, исторически развиваются и доказывают свою ценность, то мы можем надеяться идентифицировать более глубокие соображения, из которых подобные концептуальные изменения выводят свою «рациональность». Как и в юриспруденции Холмса, наш анализ концептуального развития сосредоточится на «экологических» отношениях между коллективными понятиями

' См.. Commager H. S. The American Mind, New Haven, 1950, гл. 18, особенно с. 376, 378 и 386—388, где он часто ссылается на: Н о 1 m e s О. W. The Common Law. Кроме того, обратите внимание на мудрое замечание судьи Холмса: «Настоящее время имеет право на самоуправление, насколько это возможно... Историческая преемственная связь с прошлым — это не долг, а только необходимость» (Collected Legal Papers. New York, 1920, p. 139. — In: American Constitucional Law: Historical Essays, ed. Levy L. W. N. Y., 1963, p. 3). Если бы мы должны были прочитать слово «необходимость» из этой цитаты в традиционном философском смысле, оно произвело бы впечатление совершенно неуместной иронии, подобно известному описанию ситуации в распадающейся Австро-Венгерской империи как «отчаянной, но несерьезной». Мы снова рассмотрим в нашей работе смысл данного Холмсом понятия «необходимость» гораздо позже, в части III.

² См. выше, с. 101, сн. 1; об отношении между антропологией и законом см. также симпозиум: Law in Culture and Society, ed. Laura Mader. Chicago, 1969.

107

людей и изменениями ситуаций, в которых эти понятия должны быть введены в действие; для этого мы охарактеризуем общие процессы, благодаря которым концептуальные популяции развиваются исторически, точно так же, как историки общего права характеризовали историческое развитие правовых понятий. Дав достаточно полный анализ этих процессов, мы попытаемся показать и то, как в действительности принимаются практические критерии суждений, принятые в различных предприятиях, и в то же время — как эти критерии получают свою обязательную силу, от которой зависит их авторитет.