2.3. Природа концептуальных проблем науки

Мы уже говорили о том, что идеалы научного объяснения представляют не логически согласующиеся между собой надежды ученых, работающих в данной области, а их разумные ожидания.

'Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. М, ИЛ, 1958, разд. 634-636 (с 91, 92).

² Там же, с. 92.

178

Соответственно круг действующих в настоящее время процедур объяснения указывает, насколько они продвинулись в реализации эгих разумных ожиданий. Разрыв между ними, то есть разница между идеалами объяснения и их воплощением, является мерой той дистанции объяснения, которую еще предстоит пройти данной специальной науке. Точнее, это мера той дистанции, которую наука должна преодолеть для того, чтобы воплотить в жизнь свои нынешние интеллектуальные цели. Между тем каждый, кто работает в дайной области, может легко согласиться и с тем, что за целями, которые требуют немедленного воплощения, открываются более отдаленные горизонты — новые надежды и возможности объяснения, и с тем, что будущие интеллектуальные надежды науки более честолюбивы и специфичны по сравнению с теми, которые направляют ее развитие в настоящее время. Однако в каждый данный момент именно современные идеалы и устремления определяют настоящие цели и недостатки данной дисциплины.

Современная область любой науки — объекты, свойства или события, которые образуют проблемы науки и таким образом обогащают ее «явления»,— определяется не столько природой, сколько теми интеллектуальными установками, с которыми люди в настоящее время подходят к природе; не столько природой в качестве «вещи в себе», как, возможно, сказал бы Кант, сколько характером нынешних «представлений» о природе. В результате те свойства окружающего мира, которые ученые одного поколения отнюдь не находили таинственными, становятся загадочными и «проблематичными» для людей следующего поколения — просто потому, что круг их устремлений стал более широким. Приведем один яркий пример. Классическая теория вещества, созданная в XIX веке, принимала в качестве своего конечного уровня анализа девяносто с лишним химических элементов, каждый из которых обладал свойствами, данными ему при творении, и состоял, как полагали, из атомов, которые имели вечные устойчивые очертания и размеры. В этих пределах каждый был волен исследовать, каким именно цветом или электропроводностью фактически обладал тот или иной элемент; однако было еще невозможно научно исследовать, на каком теоретическом основании, допустим, пары натрия должны давать излучение именно в желтой части спектра, а не где нибудь еще. На этот вопрос можно было ответить лишь следующим образом (буквально): «Один бог знает». Томсон, Резерфорд и Бор раздвинули эти пределы. Новые цели объяснения перенесли конечный уровень анализа на внутриатомные уровни. Постигнув, что все химические атомы состоят из внутриатомных частиц, они создали концептуальную возможность обращаться с ними как с «явлениями», то есть проблемно, как со свойсгвами вещества, которые до сих пор принимались за произвольные свойства природы. Отныне факты, как, например, существование двойных желтых линий в спектре паров натрия,

179

перестали быть произвольными (или теологическими) и превратились в активную теоретическую проблему, которую можно было решить в терминах конфигурации внутренних компонентов атома натрия.

Конечно, далеко не все современные проблемы науки в равной мере активны. В каждый определенный период времени уже познанная область науки будет включать многие явления, к которым мы еще не можем подступиться, несмотря па то, что они представляют подлинные и серьезные затруднения. Активные проблемы — это те, для решения которых можно выработать многообещающее направление атаки, то есть те явления, которые можно включить в сферу действия нынешних понятий путем непосредственной модификации принятых процедур объяснения. Так или иначе, разрыв в объяснении сохраняется. Если мы оставим в стороне те бывшие ранее эмпирическими науки, у которых теории уже окончательно математизированы (например, евклидова геометрия или теоретическая механика), то каждая научная дисциплина должна объяснить больше явлений, чем это позволяют имеющиеся в ее распоряжении средства, а также совершенствование организации ныне существующих объяснений. Именно поэтому любая эмпирическая наука все же имеет нерешенные до сих пор концептуальные проблемы. Наша следующая задача — показать, какую форму в конце концов приобретают «концептуальные проблемы», чем они отличаются и от непосредственно эмпирических, или фактических, проблем, и от формальных, математических и семантических, проблем.

Мы определили содержание научной дисциплины, сославшись на три взаимосвязанных ряда элементов: (1) современные цели научного объяснения, (2) современная совокупность научных понятий и процедур объяснения, (3) аккумулированный опыт ученых, работающих в данной дисциплине, то есть результат их усилий, направленных на выполнение существующих в настоящее время целей объяснения путем применения уже имеющегося в их распоряжении круга понятий и объяснительных процедур. Конечно, при таком понимании «опыт» ученых — это совсем не то, что понималось либо философами-сенсуалистами наподобие Маха, по мнению которых конечными данными науки были «чувственные восприятия», либо философами-физикалистами, наподобие логических эмпиристов, по мнению которых «научный опыт» включал только простые фактуальные обобщения¹. Скорее опыт ученого соответствует опыту представителей других профессий, например, юристов, инженеров или летчиков. Все они накапливают опыт, понимая, что можно и чего нельзя достичь, если

⁴ См., например, мой очерк: From Logical Analysis to Conceptual Histo. ry. — In: The Legacy of Logical Positivism, ed. Achinstein and Barker. Baltimore, 1969, особенно с. 34—35.

180

применять то или иное профессиональное оборудование из имеющегося в ,их распоряжении его запаса. Так и здесь: для опыта ученого типичен не вопрос о «чувственных данных» зли об «эмпирической корреляции», а вопрос о новых открытиях в данной области или о релевантности какого-либо «способа изображения», например вопрос о том, можно ли при таких-то условиях распространить методику геометрического изображения лучей за пределы случаев обычного преломления, для которых она была предназначена первоначально, таким образом, чтобы она дала нам возможность изучить также и «двойное преломление», или нет.

Если вспомнить данное нами выше определение «пула нерешенных научных проблем» в терминах формулы:

Научные проблемы = идеальные объяснения — современные способности,

то теперь мы готовы дать первую классификацию различных концептуальных проблем, с которыми обычно приходится сталкиваться в науке. Такие проблемы возникают несколькими различными способами, и круг нерешенных проблем в развивающейся науке включает проблемы на многих различных уровнях, соответствующих различным классам проблемных ситуаций. Некоторые из них требуют (1) распространения наших современных процедур на новые явления; другие — (2) совершенствования наших методик, предназначенных для уже известных явлений, либо (3) междисциплинарной интеграции методов внутри какой-либо одной науки; третьи— (4) междисциплинарной интеграции смежных наук либо (5) решения конфликтов между научными и ненаучными идеями. Обычно различные процедуры научного объяснения позволяют нам эффективно овладеть только некоторыми из отраслей науки, в то время как вся она в целом не поддается унифицированной трактовке. Действительно, в некоторых случаях процедуры объяснения, связанные с различными сосуществующими теориями, формально могут быть даже несовместимыми, как, например, в случае, когда для различных областей современной квантовой электродинамики следует выдвигать альтернативные предположения о радиусе электрона. Более типична прямая конкуренция между сосуществующими понятиями и процедурами. Таким образом, создается давление на границы областей применения различных понятий, каждое из которых стремится расширить сферу своего действия с тем, чтобы включить в нее явления, которые ранее изучались с применением Других процедур. Так что понятия, подобно членам какой-либо популяции, сохраняют за собой свое место в науке только тем, что постоянно, вновь и вновь, подтверждают собственную ценность, граница же между смежными понятиями имеет характер динамического равновесия, которое легко нарушается при любом изменении баланса их объяснительного потенциала.

181

Рассмотрим поочередно пять выделенных нами классов явлении.

(1) Веегда есть некоторые явления, которые естествознание, как можно разумно предположить, может объяснить, но которые еще не поддаются имеющимся в нашем распоряжении процедурам. Например, в период между Снеллом и Гюйгенсом описание явления двойного преломления в терминах «световых лучей» не представляло затруднений; проблема состояла в том, чтобы объяснить его. В то время как все остальные явления геометрической оптики можно было объяснить просто как результат изменения пути прохождения отдельных световых лучей (в зеркалах, призмах и т. д.), открытие случая, в котором один входящий луч света расщепляется на два, потребовал изменений как в идеях физиков относительно того, что делают и как могут вести себя световые лучи, так и в методах прослеживания их в различных видах прозрачных материалов. Или же возьмем другой пример — из области генетики. Некоторые известные модели наследственности получали прямое объяснение в терминах менделизма как результат независимого действия генов. Напротив, другие модели требовали более сложных объяснений, включающих «буферное действие» и другие взаимодействия между соседними генами, причем эти модели объяснения были развиты только благодаря распространению и уточнению первоначальных менделевских процедур.

Обратимся к следующему классу.

(2) Всегда есть какие-нибудь явления, которые в какой-то мере можно объяснить при помощи современных процедур объяснения, однако ученым хотелось бы дать им более полное или более точное объяснение. Можно привести несколько упрощенный пример из области кинетической теории вещества. Наиболее очевидные закономерности физического поведения газов объясняются при помощи простых аргументов, которые допускают, что атомы вещества, находящиеся в газообразном состоянии, имеют размеры, которыми можно пренебречь, постоянно движутся с высокими скоростями, а при столкновении всегда упруго отталкиваются друг от друга без значительных потерь энергии. В первом приближении такое объяснение довольно хорошо соответствует поведению всех известных газов. Однако если мы сделаем более точные измерения, появятся отклонения, которые варьируют у различных веществ, и мы можем ввести эти отклонения в сферу действия кинетической теории только в том случае, если увеличим свой запас понятий и расчетов. (Например, так называемые газовые уравнения Ван-дер-Ваальса включают в себя термины, отражающие различные размеры молекул каждого вещества.) В подобных случаях требуемая высокая точность обеспечивается просто развитием существующих понятий и процедур, но в других случаях настойчивое стремление увеличигь точность может

182

потребовать развития совершенно новых понятий и теорий. Элементарным примером является переход от геометрической оптики к физической, более сложным — переход от классической планетарной теории к релятивистской.

Эти два первых типа концептуальных проблем возникают при рассмотрении «явлений», еще не получивших объяснения. Однако проблемы могут возникнуть и в альтернативных случаях — на тех интеллектуальных рубежах, где современные понятия и процедуры сближаются, частично совпадают либо вступают в конфликт друг с другом. В этих случаях, как показал Мах, наши идеи должны приспосабливаться к другим идеям, а не непосредственно к фактам ¹. Они требуют не столько непосредственного развития частных теорий, сколько концептуальной реорганизации. Эта реорганизация довольно часто вызывает рост объяснительного потенциала и сферы действия интересующей нас науки только в качестве своего побочного продукта. Так, концептуальные изменения, первоначально предназначавшиеся для того, чтобы разрешить внутринаучные концептуальные проблемы, в то же время могут помочь нам и в решении внешних концептуальных проблем, относящихся к нашим первым двум типам. Однако пока что стоит различать эти два аспекта изменений и рассматривать их по отдельности.

Имея в виду эту оговорку, мы можем обсудить три других типа проблем. Класс (3) включает проблемы, которые возникают, когда мы рассматриваем взаимную релевантность различных сосуществующих понятий в одной отрасли науки; класс (4) включает проблемы, связанные с взаимной релевантностью понятий различных отраслей науки. Эти два типа удобно рассмотреть совместно, так как они незаметно переходят друг в друга и в пограничных ситуациях различие между ними становится чисто терминологическим. Ибо наши критерии дифференциации «наук» либо «отраслей науки» не являются ни достаточно четкими, ни достаточно постоянными, чтобы мы могли всегда с определенностью сказать, исходят ли две теории или понятия из «одной и той же» или из «различных» наук. Действительно, надлежащее уточнение границ между смежными науками может стать одной из концептуальных проблем, требующих своего решения, так как наши успехи в интеграции понятий и объяснительных процедур смежных областей часто позволяют нам разрушить барьеры между отраслями науки и даже между науками, которые прежде считались раздельными и независимыми друг от друга.

В случаях, явно относящихся к типу (3), проблемы являются внутренними вопросами отдельной науки, например оптики, и здесь возможен один из двух результатов. Может получиться так, что одна процедура объяснения действительно «занимает»

' См: Mach E. My Scientific Theory of Knowledge and its Reception by my Contemporaries. — In: Physical Reality, ed. S. Toulmin. N. Y., 1970,

183

всю сферу действия другой, как в том случае, когда было показано, что все результаты геометрической оптики можно точно, хотя и более сложным путем, эксплицировать при помощи понятий и методик физической оптики. Напротив, может появиться возможность по новому установить границы между запутанными понятиями и процедурами, как это произошло, когда квантовая механика показала, каким образом некоторые оптические явления можно объяснить в терминах «волновых» аспектов света, а другие — в терминах «частиц». В других случаях снова обнаруживается как то, так и другое; таким образом, электромагнитная теория Максвелла не только установила точки соприкосновения между электричеством и магнетизмом, которые раньше были независимыми отраслями физического исследования, но и привела к неожиданному «захвату» оптики новой, интегральной теорией электромагнетизма.

В случаях, явно относящихся к типу (4), проблемы возникают на границах между отдельными науками, причем снова складываются два возможных способа их решения. В некоторых случаях основания для успешного применения понятий одной науки в процессе объяснения можно эксплицировать на более фундаментальном уровне в терминах, выведенных из другой науки. Рассмотрим отношения между химией и физикой. До тех пор пока свойства различных химических элементов оставались неисследованными, это были независимые науки, но в XX столетии их взаимные отношения изменились. Отныне каждое понятие неорганической химии, начиная с «валентности», можно сконструировать на более фундаментальном уровне, что ставит уже физические проблемы. Повсеместно концептуальная задача скорее состоит в том, чтобы точнее объяснить, почему стираются границы между двумя науками. Как указывал, например, Дж. Б. С. Холдейн, биология охватывает процессы, протекающие в самых различных временных шкалах — от долей секунды до тысячелетий,— причем именно многообразие шкал имеет основополагающее значение, если мы, например, хотим понять соотношение экспериментальной науки — генетики — и исторической науки — эволюционной биологии ' или выяснить соответственно сферу и домены биохимии и биологии развития.

Последний класс проб ]ем складывается, собственно, на периферии науки, по тем не менее играет важную роль в ее историческом развитии. Эти проблемы (5) возникают при конфликтах понятий и процедур, принятых в специальных науках, с идеями и позициями, принятыми большинством людей. Природа этих проблем иногда понималась неправильно, особенно в тех случаях, когда все повседневные идеи и подходы, о которых идет речь, рассматривались наподобие слова «малярия» — то есть когда

' См.: Haldane J. В. S. Time in Biology. — «Science Progress», 1956, 44, р. 385—402.

184

считали, что они предлагают необоснованные ответы па поставленные наукой вопросы, вместо того чтобы понять, что они выводят свое значение из совсем иных видов человеческой деятельности. Однако во многих случаях эти вненаучные идеи вполне законны, и конфликты, которые здесь возникают, скорее следует разрешать путем усовершенствования соответствующих научных понятий, тчгда как лучшее аналитическое понимание соотношений между внутри- и вненаучными понятиями, о которых идет речь, нуждается в том, чтобы выяснить, почему именно у них имеются соответствующие сфера действия и значение. Такие аналитические проблемы, включающие решение споров между научными и ненаучными понятиями, в конце концов можно полностью снять: например, недавние споры о том, преодолевается ли граница между «жизнью» и «смертью» благодаря хирургическим методам трансплантации органов, были на удивление свободны от метафизической путаницы и нацелены на вполне определенные проблемы физиологии и права. Однако другие аналогичные споры еще продолжают причинять нам беспокойство, как, например, дискуссии о том, каково значение понятий и теорий нейрологии для таких вненаучных идей, как «ответственность» и «свобода выбора».

Классифицируя различные виды концептуальных проблем, мы намеренно применяли ту же самую «процедурную» идиому, что и прежде, когда говорили о сфере действия, протяженности и/или модификации взаимодействующих методов изображения. Применяя эту идиому, мы можем также указать на то, что именно включается в решение теоретических научных проблем путем осуществления подходящих концептуальных изменений. Ибо концептуальные изменения, как и концептуальные проблемы, можно более естественно и непосредственно охарактеризовать в терминах «решения проблем». В качестве примеров наиболее типичных проблем физики можно привести следующие:

«

(1) Допустим, что мы уже обладаем способами изображения лучей, позволяющими представить нам прохождение света из одной гомогенной среды (например, воздуха) в другую (например, воду); можно ли распространить эти методы также и на прохождение света в негомогенных средах?

(2) Допустим, что обычные методы геометрической оптики нас не устраивают, когда щели и препятствия на пути про^ хождения света имеют размеры, сравнимые с длиной световых волн; можем ли мы развить более общие методы изображения и вычисления, охватывающие поведение света также и в этих случаях?

(3) Допустим, что мы можем представить фундаментальные уравнения механики в форме, которая охватывает все слу-

185

чаи «консервативного» движения (то есть такого движения, где не происходит полной потери кинетической энергии);

можем ли мы развить или модифицировать эти уравнения таким образом, чтобы применить их и к «неконсервативному» движению?

(4) Допустим, что при смене одной пространственно-временной системы отсчета другой механика Ньютона и электромагнетизм Максвелла потребуют, чтобы мы применяли различные преобразования; можно ли модифицировать каждую из этих теорий или обе таким образом, чтобы законы механики и электромагнетизма соответствовали одному и тому же набору преобразований?

В каждом из этих четырех случаев определенная теоретическая проблема, сформулированная в процедурных терминах, стала поводом для концептуальных изменений; при этом в каждом случае решение, обеспеченное этим концептуальным изменением, следовало выносить в аналогичных терминах. Кроме того, поскольку каждое научное понятие имеет три различных аспекта (языковой, репрезентативный и прикладной), то концептуальные новшества, предложенные для того, чтобы решать подобные проблемы, могут вызывать изменения в любом из этих отношений или сразу во всех. С одной стороны, они могут не затрагивать имеющиеся символы данной теории — ее терминологию, основополагающие уравнения, методы графического изображения и т. д.,— а просто внести в нее дополнительные усовершенствования с тем, чтобы включить не поддающиеся объяснению явления в сферу действия имеющихся символов. С другой стороны, они могут вовлечь нас в изменения (иногда весьма радикальные) языка и других до сих пор применявшихся систем символов с тем, чтобы рассматривать простые, легко поддающиеся объяснению явления. В реальной истории решение проблем (1) и (3) относилось к первому роду. Проблема (1) требовала прогресса геометрической оптики, а проблема (3) — прогресса ньютоновской механики. Напротив, решение проблем (2) и (4) относилось ко второму роду. Проблема (2) была решена только благодаря развитию совершенно нового подхода, известного нам как «физическая оптика», причем сделанное в результате открытие было выражено в совершенно недостаточном высказывании:

«Свет состоит из волн». Что касается проблемы (4), то она была решена благодаря перестройке, осуществленной специальной теорией относительности Эйнштейна, которая повлекла за собой небольшие, но фундаментальные изменения в уравнениях, почти два столетия служивших в качестве аксиом механики.

Таким образом, несмотря на то, что различные аспекты научных понятий часто взаимосвязаны, они могут изменяться независимо друг от друга ,и по разным поводам; соответственно решение теоретических проблем науки тоже может осуществляться

186

в различных формах. В одном крайнем случае возможны изменения в применении процедур без какого бы то ни было изменения символических аспектов понятия. Они могут происходить либо благодаря расширению сферы действия какого-нибудь термина или методов изображения, либо, наоборот, благодаря исключению из сферы его применения какого-то нового класса аномалий или отклонений. Напротив, могут быть приняты новые методы изображения, которые почти не окажут воздействия на язык науки и применение ее процедур. Наконец, в другом противоположном крайнем случае язык науки может иногда изменяться в высшей степени радикально, не вызывая при этом никаких изменений в способах изображения или процедурах применения.

Конечно, на практике концептуальные изменения редко включают только один из этих трех элементов, так что любой пример, который мы можем привести, чтобы проиллюстрировать ту или иную перемену, только приблизительно будет относиться к какому-либо «чистому» типу. Однако начиная примерно с XIX века все три типа изменений можно проиллюстрировать на примере развития понятия энергии. В течение XIX столетия сфера действия понятия энергии изменялась несколько раз. Сначала это был термин в обобщенной механике Лапласа — Гамильтона, однако впоследствии он снова был применен в теориях теплоты, электричества, магнетизма, гравитации и химии. В каждом случае устанавливались новые критерии, меры и эквиваленты (или курсы обмена), благодаря которым новые системы или явления включались в компетенцию этого понятия. Этот процесс не был случайным, он поддавался проверке; так, например, попытка Либиха ассоциировать биохимические явления со специфической формой «жизненной энергии» позже была отвергнута ¹. И все эти изменения в применении «понятия энергии» по большей части не зависели ни от формальных уравнений, относящихся к пониманию и расчету энергетических процессов, ни от терминологического аппарата теории.

Между тем в теоретическом плане Гельмгольц сформулировал общий принцип сохранения энергии, придав этому понятию математическую форму и тем самым сделав его пригодным для приложения не только к уже известным нам случаям превращения энергии, но и к любым новым формам «энергии», которые когда-либо могли бы быть идентифицированы и измерены. К этой общей трактовке он пришел, рассматривая широкий круг теоретических аргументов, независимо от всех вопросов, относящихся к эмпирическому применению этого понятия. Кроме того, он обошелся без серьезной модификации существовавшей в то время физической терминологии. Действительно, первоначально созданная им общая теория описывала сохранение энергии как сохра-

' См., например: Goodfield G. Y. The Growth of Scientific Physiology. L., 1960, Ch. 6 and 7.

187

нение «силы», ц только через несколько лет он начал употреблять термин «энергия», который предпочитал его современник Клаузиус и который за пятьдесят лет до этого использовал Томас Юнг. Когда же в конце концов он принял это изменение номенклатуры, то не стал ретроспективно модифицировать свой принцип сохранения. Его теория содержала те же самые методы расчетов и имела ту же область применения, что и прежде, но теперь он начал проводить четкое вербальное различие между двумя терминами — «сила» и «энергия» '.

Какое же из этих трех изменений — в номенклатуре, уравнениях или применении— выражает истинное изобретение понятия энергии или истинное открытие сохранения энергии? Этот вопрос уже давно стал предметом бесплодной полемики среди историков науки. В разные времена утверждалось, что приблизительно восемь или двенадцать разных ученых сделали это «открытие»; тогда как в другое время в этом эпизоде приветствовали первый пример одновременного открытия, как будто можно было «открыть» только что-нибудь одно, и более десяти ученых открыли именно это. Однако прежде всего следует признать богатство и сложность проблем, вовлеченных в каждое такое изменение. Именно потому, что концептуальные проблемы и концептуальные изменения с необходимостью возникают на нескольких взаимосвязанных уровнях, мы не можем охарактеризовать их правильно, обращая внимание только на один уровень. Вместо того чтобы многословно говорить об «открытии» понятия энергии или принципа сохранения энергии, гораздо полезнее признать, что, по существу, каждое такое открытие завершается только тогда, когда успешно преодолены все многообразные проблемы терминологии, методов расчета и процедур применения.

До сих пор мы рассматривали, как понятия входят в процедуры объяснения, аргументацию и другие виды деятельности ученых, как разрыв между целями научной дисциплины и ее реальными возможностями становится на практике источником концептуальных проблем. Теперь мы должны задаться вопросом о том, насколько возникшие в конечном итоге спорные вопросы соответствуют тем различиям, которые обнаруживаются в стандартных теоретических трактатах по философии науки? В какой мере, далее, те центральные различия, на которых обычно строилось объяснение в «логике науки», отражают интеллектуальные функции понятий и концептуальных проблем, как мы ,их проанализировали здесь? ',

Сразу же между ними обнаруживается решающее расхождение. В статичной, неизменной пропозициональной системе естест- •

* См. подготовленную к изданию книгу Элькана (Y. Elkana) о том, как Гельмгольц развил обобщенное понятие энергии.

188

веппо задаться вопросом, какие из составляющих высказываний являются «эмпирическими», а какие — «формальными» пли «логическими». Напротив, в историческом развитии научной инициативы значение наших понятий нельзя показать адекватно, если ссылаться только на релевантный эмпирический предмет исследования или только на формальную структуру науки. Это можно сделать только в том случае, если мы будем рассматривать все элементы науки — предмет, формальные выводы, процедуры объяснения и т. д.— в более широких рамках и продемонстрируем, каким образом — при каких условиях, в каких случаях, с какой степенью точности — можно с успехом применять те процедуры объяснения и/или ту аргументацию, которая дает понятию то или иное значение, с тем, чтобы придать смысл соответствующему вопросу. Следовательно, если мы хотим уловить фактическое содержание научного понятия либо теории, то мы не должны этого делать в собственно эмпирических высказываниях, которые непосредственно определяют пользу соответствующего понятия или теории, а скорее в «метаэмпирических» высказываниях, относящихся к объяснительному потенциалу понятия или теории, особенно в высказываниях, относящихся: (1) к области их действия, (2) условиям их применения и (3) точности их применения.

То же самое справедливо и для тех концептуальных проблем, которые нельзя решить при помощи наших нынешних теорий и процедур, и для тех концептуальных изменений, которые происходят при переходе от одного этапа исторического развития науки к другому. Природа нерешенных концептуальных проблем науки, альтернативные способы, посредством которых можно модифицировать понятия и процедуры объяснения, чтобы решать эти проблемы, модели исторических изменений, характерные для происходящего развития,— все эти вопросы следует рассматривать и описывать пр.и помощи одной и той же, в конечном итоге эмпирической идиомы. Истинный характер этих проблем и изменений только затемняется, если мы будем настаивать на том, чтобы применять к подобным научным понятиям и теориям какую-нибудь готовую логическую дихотомию между эмпирическими/условными/синтетическими/фактуальными предложениями, относящимися к миру, с одной стороны, и формальными/логическими/математическими/семантическими предложениями, относящимися к нашим символам,— с другой. Если функции научных понятий таковы, как они есть, то все серьезные высказывания, относящиеся к концептуальным проблемам и концептуальным изменениям, неизбежно совмещают как эмпирический, так и формальный аспекты.

Следовательно, в некоторых наиболее фундаментальных отношениях концептуальные проблемы, как было здесь установлено, уклоняются от основных разграничении традиционной философии и стирают демаркационные линии, на которых настаивало большинство философов. Если мы по-прежнему решим, чтобы в кон-

189

цептуальных проблемах объекты нашего обсуждения классифицировались либо в качестве «эмпирических», либо в качестве «формальных», но не совместно, то в любом случае возникнут неразрешимые трудности. Когда мы беремся за решение концептуальных проблем, сводятся ли наши обязанности к тому, чтобы выяснить, что же в действительности относится к окружающему нас миру? Или же, напротив, мы просто должны снова и снова упорядочивать и совершенствовать математические и лингвистические формализмы, применяемые в рассуждениях об интересующих нас эмпирических явлениях? Было бы одинаково неправильно описывать концептуальные проблемы лишь одним из этих способов. Самая суть этих проблем состоит в том, что они сочетают в себе свойства их обоих. Концептуальная реорганизация нашего научного познания, конечно, требует от нас, чтобы мы обращали достаточное внимание на эмпирические факты, но не просто с намерением их описать и даже обобщить. Скорее паша цель состоит в том, чтобы сконструировать лучшее представление, лучшую номенклатуру, лучшие процедуры объяснения, чтобы «познать» релевантные аспекты природы и глубже понять, при каких условиях и с какой степенью точности полученное в итоге «представление» можно применять с тем, чтобы объяснить окружающий нас мир.

В этом отношении концептуальные проблемы явно не совпадают ни с собственно эмпирическими, ни с формальными проблемами. В собственно эмпирических проблемах статус релевантных понятий не подвергается сомнению. Предположим, например, что мы располагаем установившимся понятием (например, «удельная теплоемкость»), а также стандартными процедурами для измерения его частных значений; если эти процедуры сначала были применены, например, к элементу рению, то затем мы можем задать вопрос: «Какова же удельная теплоемкость рутения?», и это будет прямой эмпирический вопрос, требующий от нас, чтобы мы снова применили к рутению те же самые процедуры измерения и расчета, которые ранее применяли к рению. В этой сугубо эмпирической ситуации никто не сомневается в том, что, скажем, понятие «удельная теплоемкость» применяется к рутению точно так же и в том же самом значении, что и к рению. Весь вопрос состоит в том, чтобы в дальнейшем обнаружить эмпирическую ценность общепринятых переменных величин. «Примем за доказанное, что мы знаем, как применять устоявшееся понятие С в случае x»; спрашивается, «что же тогда в х истинно или ложно по отношению к С»?

На другом полюсе, в чисто формальных проблемах, предметом спора является только внутренняя связность математических либо лингвистических символов, употребляемых при трактовке современных понятий. Такие проблемы могут потребовать, чтобы мы навели порядок в математических аспектах наших процедур, то есть либо сделали их более компактными и элегантными, либо

190

развили более строгие сигнификационные тесты. Они могут также потребовать от нас, чтобы мы аналитически, в деталях, исследовали логические заключения, имплицитно содержащиеся в наших современных понятиях, независимо от их применения в действительных эмпирических ситуациях (именно это было выполнено, например, Исааком Ньютоном в первых двух частях его «Начал»). Однако и в этих случаях заслуги релевантных понятий и процедур как таковых в процессе объяснения еще не оспариваются. Теперь мы задаем такой вопрос: «Примем за доказанное, что мы, в общем, знаем, как работать с устоявшимся понятием С; как нам лучше всего представить импликации применения понятия С к чему-либо еще?» В таких случаях приведение в порядок запутанного математического аппарата имеет место лишь на чисто формальном уровне, что резко отделяет его от более существенных уровней, необходимых, например, для современной квантовой электродинамики, где существуют несовместимые теории, и эту несовместимость можно ликвидировать только путем изменения понимания существа дела. Соответственно ни посредством чисто эмпирических, ни посредством чисто формальных вопросов нельзя выразить объяснительную адекватность общепринятых понятий. Эмпирические проблемы попросту побуждают нас расширить применение этих понятий; формальные проблемы просто побуждают нас к внутренней реорганизации наших символов, причем и те, и другие проблемы оставляют наши общепринятые процедуры, по существу, неизменными. Таким образом, в одном существенном отношении концептуальные проблемы противоположны как эмпирическим, так и формальным проблемам.

Значение этого различия, по-видимому, связано с историческим характером научных инициатив. Ибо в каком-либо одном «репрезентативном наборе» научных понятий концептуальные изменения не заметны; такие изменения происходят в том, и только в том случае, когда в существующую совокупность понятий вносятся модификации и дополнения с тем, чтобы улучшить процесс объяснения; тем самым создается новый «репрезентативный набор» понятий. В подобных случаях, следовательно, оперативный вопрос больше не начинается со слов: «Примем за доказанное, что у нас есть устоявшееся понятие С...» Теперь он начинается следующим образом: «Примем за доказанное, что мы не всегда знаем, как применять понятие С в его нынешней форме». (Например: «Примем за доказанное, что мы не можем непосредственно применить понятие «преломление» к исландскому шпату...») В своей общей форме вопрос относительно концептуальных проблем заканчивается следующим образом: «...Можно ли развить какие-либо альтернативные процедуры, чтобы применить эти понятия — с соответствующими модификациями — также и к не поддающимся объяснению случаям?» При таком понимании концептуальные проблемы решаются только при одно-

191

временной разработке и эмпирического, и формального уровней. С этой точки зрения получающиеся в результате концептуальные изменения могут возникать чисто семантически, но те семантические или формальные изменения, которые в них заключены, всегда делаются в свете новых эмпирических открытий. А эмпирические открытия, о которых идет речь, связаны с фактами, относящимися к применимости релевантных процедур объяснения, а не с фактами, о которых говорится в терминах вышеназванных научных понятий; соответственно их следует формулировать при помощи «метавысказываний», относящихся к адекватности или неадекватности соответствующей общепринятой теории, а не непосредственно в высказываниях, выведенных из этой теории.

Если мы очистим свои знания от эмпирических фактов, мы не сумеем оперировать понятиями, значение которых сложилось исторически. (Эта специфическая особенность присуща концептуальным проблемам всех пяти типов.) Например, любопытные оптические свойства исландского шпата поставили перед Гюйгенсом не только фактуальные или только семантические проблемы: существовавшее тогда использование терминов «преломление» и «луч» не обеспечивало удовлетворительного способа объяснить эти свойства, и Гюйгенс, следовательно, должен был решить, какие дополнительные термины можно применить, чтобы они обрели смысл, то есть решить, как можно модифицировать и развить их употребление с тем, чтобы их можно было применить и к аномальным случаям. То же самое относится и к другому крайнему случаю: концептуальные проблемы, связанные с пересадкой органов, возникли потому, что имеющиеся в нашем распоряжении физиологические знания, существующие ныне критерии для разделения между «живым» и «мертвым» не адекватны по отношению к этому новому обороту дела. Повторяю, мы сталкиваемся с вопросом, который не является ни строго фактуальным, ни строго семантическим. Нам не нужно задавать ни эмпирический вопрос: «Всегда ли мертвы доноры органов?» — ни семантический: «Что мы подразумеваем под словом „мертвый"?» (Оба эти вопроса допускают, что термин «мертвый» имеет единственное, ясное и точное значение.) Скорее всего, здесь возникают следующие вопросы: «Что должен означать для нас термин «мертвый» при данном понимании физиологических процессов, протекающих в теле умирающего?» или «Каковы точные критерии применения термина «мертвый» по отношению к вероятным донорам органов?»

Ту же самую мысль мы можем выразить по-другому. В научной теории, как и повсюду, концептуальные проблемы привлекают наше внимание не только к фактам или определению терминов. Напротив, они требуют от нас, чтобы мы вновь и вновь определяли наши термины в свете релевантных фактов. Если не обращаться к эмпирическим открытиям, никогда не будет основы для таких повторных определений, ничего нельзя будет сделать,

192

чтобы усовершенствовать наш объяснительный потенциал. Следовательно, ученые-теоретики должны удовольствоваться тем, чтобы предоставить чисто фактические вопросы натуралистам, чисто формальные вопросы — математикам, а чисто семантические — философам и лексикологам. Их собственная заинтересованность в фактах всегда состоит в том, чтобы раскрыть, что из них «можно сделать» в свете современных идей, а их заинтересованность в математических формациях и значении слов заключается в том, чтобы обнаружить, каким образом их можно совершенствовать и применять вновь, с тем чтобы «пролить свет» на факты, загадочные в настоящее время. Что может послужить лучшим способом объяснения в свете более усовершенствованных эмпирических знаний? И в каких отношениях эти новые объяснения потребуют концептуальных изменений в значении наших терминов? В решении концептуальных проблем семантические и эмпирические элементы не столько произвольно смешиваются, сколько неизбежно сливаются.

В заключение стоит противопоставить концептуальные проблемы живой науки формальным проблемам науки, из которой изгнана эмпирическая жизнь. В тот момент, когда набор понятий в какой-либо области исследования приобретает такой авторитет, что им нельзя бросить вызов, такая наука больше не сталкивается с «научными» проблемами, которые заслуживают этого названия, и перестает быть областью «научного» исследования. Для Теэтета и Евклида геометрия все же была наукой о пространственных отношениях в той же мере, в какой кинематика и динамика были науками о движении для Галилея и Ньютона. Однако в наши дни студенты изучают математические методы евклидовой геометрии и теоретической механики не в качестве полноправных, подлинно эмпирических наук, а под заголовком «Математические методы науки» — иными словами, не в качестве теорий, а в качестве теорем. И это вполне подходящий заголовок, так как с научной точки зрения идеи и расчеты, включенные в применение этих методов, больше не являются проблематичными в научном смысле слова. Достигнув формы дефиниций, понятия, о которых идет речь, как таковые уже недоступны рациональному критицизму, вызовам и изменениям.

В XVII—XVIII веках ньютоновская механика, возможно, и составляла сердцевину физики, но в более близкие нам времена она стала отраслью чистой математики, сравнимой с евклидовой геометрией. Со временем ее понятия и предложения стали недоступны критике в свете эмпирических открытий, и интеллектуальные задачи этого предмета стали типично математическими задачами все нового п нового упорядочивания ее теории самым компактным, элегантным и могущественным способом, какой только возможен. Поскольку дела обстояг такпм образом, есть

193

некоторая ирония в названии, которое часто употребляется в наши дни по отношению к теоретической ньютоновской динамике, а именно «рациональная механика»,— ибо это название приходит в прямое противоречие со всем нашим пониманием того, какие свойства вообще делают научную дисциплину подлинно «рациональной». Каким же образом столь неподходящее название было принято впервые? Если известны исторические взаимодействия науки и философии, ответ на этот вопрос достаточно ясен. Этот выбор — еще одно следствие того культа систематичности, приравнивания рационального к логическому, который объединял философов от Платона до Канта. Несмотря на вса свое отличие от Платона, Кант все же полагал, что геометрия и механика обеспечивают единственный подлинно рациональный и последовательный способ описания, подходящий для интеллектуального понимания природы; а титул «рациональная механика» просто переносит в наши дни традиционные философские предрассудки относительно статуса геометрии и других точных наук.

Однако последствия этой перемены еще раз подтверждают, что исключительная ограниченность формальными соображениями оборачивается не иммунитетом к историческим переменам, а иррелевантностью по отношению к ним. Безвозвратно ограничив себя определенной системой понятий, чистые геометры просто уступили естественнонаучное изучение пространства космологам и другим физикам, которые не наложили на себя подобных ограничений. Точно так же те математики, у которых областью исследования является «рациональная механика», просто уступили естественнонаучное познание силы и движения представителям теории относительности и квантовой физики, которые в конечном итоге не замкнулись в классическом формализме. В таком случае действительно ли поиск «рациональной» механики основывается на «рациональных» решениях? Ответ на этот вопрос, несомненно, зависит от вашей дисциплинарной точки зрения. Поиск большей систематичности — это чисто математическая дисциплинарная цель; напротив, для естествоиспытателя безоглядное предпочтение какой-либо одной частной системы понятий и теорем представляет собой самую настоящую антитезу «рациональной» процедуры и отрицание своих собственных подлинно интеллектуальных целей.

Для Канта проблема построения истинно «рациональной» физики все еще зависит от основного вопроса: «Можем ли мы в теориях движения и гравитации, как и в геометрии, изложить наши аргументы в логически систематизированной форме, которая одновременно и раскроет нам действительный характер окружающего нас естественного мира, и будет невосприимчивой к интеллектуальному вызову со стороны опыта?» По его мнению, только концептуальная система, сочетающая обе эти характеристики, имела полномочный авторитет у рациональных мыслителей всех эпох и культур; его целью было обнаружить «трансцендентальный»

194

базис этого авторитета. Однако в настоящее время аргумент Канта привел к прямо противоположному результату. Рассматривая геометрию и динамику в качестве естественных наук, мы больше не считаем, что они покоятся на неизменных «метафизических основаниях», даже если эти последние являются «трансцендентальными», как доказывал Кант в своей поздней критической философии. Скорее мы полагаем, что, будучи естествоиспытателями, люди доказывают свою рациональность тем, что готовы отказаться от мечты об единственной универсальной, пользующейся исключительным авторитетом системе мышления, и тем, что они готовы пересмотреть любое свое понятие и теорию, поскольку их опыт относительно окружающего нас мира постоянно расширяется и углубляется.