Часть I коллективное употребление и эволюция понятий Раздел а: Рациональность и концептуальное многообразие введение

Мысли каждого из нас принадлежат только нам самим; наши понятия мы разделяем с другими людьми. За наши убеждения мы несем ответственность как индивиды; по язык, на котором выражены наши убеждения, является общественным достоянием. Чтобы понять, что такое понятия и какую роль они играют в нашей жизни, мы должны заняться самыми важными связями:

между нашими мыслями и убеждениями, которые являются личными, или индивидуальными, и нашим лингвистическим и концептуальным наследством, которое является коллективным (communal).

В этом отношении проблема человеческого понимания (проблема объяснения того интеллектуального авторитета, которым наши коллективные методы мышления пользуются у мыслящих индивидов) обнаруживает некоторые до сих пор мало замечаемые параллели с центральной проблемой социальной и политической теории, а именно с проблемой объяснения соответствующего авторитета, который наши моральные правила и обычаи, наши коллективные законы и установления имеют у индивидуальных членов общества. Эти параллели имплицитно содержатся в аргументах философов-идеалистов. Строго говоря, они доказывали, что пользование личными правами предполагает существование общества и возможно только в рамках социальных институтов;

и в равной степени, могли бы мы добавить, членораздельное выражение индивидуальных мыслей предполагает существование языка и возможно только в рамках разделяемых с другими людьми понятий. Таким образом, парадокс политической свободы, провозглашаемой Жан Жаком Руссо, также обращает нас к области познания. «Человек рождается свободным, но повсюду он в оковах» ¹', однако при более близком рассмотрении оказывается, что эти оковы — необходимый инструмент эффективной политической свободы. Интеллектуально человек также рождается со способностью к оригинальному мышлению, но повсюду эта оригинальность ограничивается пределами специфического концептуального наследства; при более близком рассмотрении оказывается, однако, что эти понятия представляют собой также необходимые инструменты эффективного мышления.

' Р у с с о Ж. Ж. Трактаты. М., «Наука», 1969, с. 152. 51

Следовательно, было бы довольно легко обсуждать философские проблемы рациональности в терминах квазиполитических представлений. Индивидуалисты или анархисты будут рассматривать разделяемые с другими людьми понятия, которые суть инструменты нашего мышления, и общий язык, на котором мы выражаем наши мысли, в качестве уз и оков, наложенных тиранической коллективностью, которая, таким образом, уродует свободное сознание самостоятельного, творческого индивида. Коллективисты возразят, и притом столь же правдоподобно, что унаследованные индивидом понятия не представляют собой ни тюрьмы, ни оков. Скорее они образуют интеллектуальную структуру, или платформу, возвысившуюся над кровавым, иррациональным хаосом животного существования, благодаря которой индивид только н может жить подлинно человеческой жизнью. Он обязан этой платформой усилиям своих предков, и его собственное истнинное творчество состоит в том, чтобы ответственно и эффективно работать над ее совершенствованием ради своих потомков. Однако в любом случае живописные образы «оков», «платформ» и т. д в конце концов будут приемлемы только в качестве предисловия к более серьезному, в буквальном смысле умственному анализу. Их единственное достоинство состоит в том, что они концентрируют внимание на тех сложных отношениях, которые должны получить свое объяснение в любом убедительном эпистемическом автопортрете. Понятия играют свою роль в жизни индивидов, и едва ли они обладают какой-либо реальностью помимо этой роли. В то же время индивидуальные потребители понятий приобретают понятия, которыми они пользуются, в социальном контексте, а системы понятий, которые они употребляют, играют идентифицируемые роли и в жизни человеческих сообществ, будь то общества, конгрегации или профессии. В интеллектуальной сфере, как и в сфере политической, инициатива индивида— либо социальная, либо концептуальная — является выражением его личных размышлений над коллективными проблемами. О концептуальных нововведениях отдельных физиков, скажем, судят по их отношению к коллективным идеям, которые они разделяют с остальными представителями этой профессии; и физик мыслит творчески в том случае, когда он вносит свой вклад в совершенствование этой коллективной «физики».

В области интеллекта, следовательно, как и в области политики, даже самобытность личности имеет социальное или коллективное измерение. И к тому же эти две роли явно коррелятивны. Коллективное понимание реализуется в интеллектуальной деятельности индивидов; в понимании индивида применяются понятия, полученные из коллективного арсенала, либо они модифицируются такими способами, которые олицетворяют потенциальное совершенствование этого арсенала. Итак, эпистемический автопортрет, который должен быть создан в этом исследовании, прежде всего нужно изображать с двух различных точек зрения,

в двух раздельных измерениях (одном индивидуальном, другом — коллективном), но впоследствии обе полученные в результате картины должны быть совмещены в надлежащей перспективе. Каким из этих измерений мы займемся в первую очередь? В принципе можно анализировать оба эмпирических аспекта понимания совершенно независимо друг от друга, но мы получим некоторые преимущества, если рассмотрим сначала коллективный аспект. Начать с того, что он опрокидывает обычную процедуру. От Локка до Рассела, от Декарта до Хомского эпистемологи-ортодоксы считали, что проблема познания требует от них прежде всего объяснить, как индивидуальный мыслитель или наблюдатель может без посторонней помощи дойти до имеющих силу идей, истин или грамматических форм; и этот выбор приоритетов порождал серьезные затруднения, отвлекая внимание от общественного характера языка и коллективных критериев правильности. Только недавно, например в поздних работах Людвига Витгенштейна, чаша весов решительно качнулась в другую сторону, раскрывая перед нами основополагающие связи между процессом приобретения понятий и «окультуриванием». (Забегая вперед, замечу: многие современные представители психологии развития, например Жан Пиаже и Джером Брунер, также упустили из виду все значения этой связи.) '

Есть и другая причина рассматривать вначале коллективные аспекты понятий. Я умышленно говорил о «личных» и «коллективных» аспектах понятий, а не о «частных» и «общественных». Традиционно представление о частном ассоциировалось со взглядами, с которыми мы должны обращаться с величайшей осторожностью, а именно с точкой зрения, согласно которой состояние и процессы мышления по своему существу являются «внутренними» и, следовательно, «потаенными». Едва ли нужно подчеркивать, что именно дихотомия «внутренний разум — внешний мир» играла решающую роль в формировании проблем ортодоксальной эпистемологии. Следовательно, здесь имеет смысл поду мать, как далеко мы можем зайти в нашем собственном исследовании, не обращаясь ни к одной из знакомых пространственных метафор, которые приравнивают физическое к «внешнему», а духовное — к «внутреннему». Решив начать с рассмотрения коллективного аспекта понятий, мы получим возможность отодвинуть как можно дальше всю сложную проблему «мышления» как «внутренней жизни».

Объясняя свое решение, мы должны сделать только одну оговорку Наше обсуждение (в части I) научных дисциплин и тому подобных рациональных попыток порывает с практикой людей, подобных Эрнсту Маху и Бертрану Расселу, еще в одном отношении. Они считали специфическую задачу оправдания научных

' Что касается Брунера, см отчет о его экспериментах по «консервации» в: В r u n е г J. S. et al A Study of Thinking N. Y., 1956.

53

теорий просто частным случаем болев общей философской проблемы, а именно проблемы объяснения «нашего познания внешнего мира» в общих терминах '. Для Маха и Рассела, как ранее для Локка и Юма, центральным был следующий вопрос: «Как можем мы проникнуть сквозь внутреннюю пелену или завесу личного опыта, с тем чтобы описать, вывести и/или логически сконструировать за его пределами внешний мир общедоступных объектов?» В своем исследовании я попытаюсь разрушить связь между этими двумя проблемами, рассматривая коллективное употребление понятий — в научных теориях и во всех остальных случаях — отдельно от всех проблем достоверности чувственного восприятия. Моя идея состоит не в том, чтобы оспаривать решение всех основных вопросов, данное Махом и ему подобными; самое большее, я постараюсь показать, насколько непродуманным было его уравнивание этих двух проблем. Таким образом, чтобы достичь целей, поставленных в части I, мы можем решать проблемы, связанные с коллективным аспектом употребления понятии, независимо от всех вопросов о роли понятий в индивидуальных ощущениях и восприятиях. Правда, в части II я собираюсь продолжить критику любого допущения, согласно которому «чувственный опыт» как-то «становится между» сознанием и внешним миром. Но в данный момент я только хочу показать, сколько полезного мы можем добиться, даже не принимая во внимание этот спорный вопрос.

Кроме того, мы приобретаем наше понимание языка и концептуального мышления в процессе образования и развития, а специфические системы понятий, которые мы получаем, отражают формы жизни и мышления, понимание и обороты речи, распространенные в нашем обществе. Совершенно очевидно, что в некоторых отношениях возникшие таким способом образцы — продукт истории п предыстории культуры. Они отличаются от страны к стране, они могут совершенно поразительно изменяться за несколько лет, и всякий нормальный человек охотно учит или переучивает их в характерных для них местных формах. В этих отношениях наше концептуальное наследие снова воссоздается в каждом новом поколении благодаря процессам окультуривания, будь то имитация или взаимодействие, обучение или формальное образование. Конечно, в других отношениях сами эти формы жизни и мышления суть просто выражение в культуре способностей и чувственных восприятии, общих для людей или даже для всех

¹ Что касается Маха, см.: Mach E. Beiträge zur Analyse der Empfindungen. Jena. 1886, или английский вариант, The Analysis of Sensations. Chicago, 1914 (Русск. перев.: M a x Э. Анализ ощущений и отношение физического к психическому. М., 1908.——Ред.). Популяризировано в Англии Карлом Пирсоном: The Grammar of Science. L., 1892. Ср. также: Rüssel B. Our Knowledge of the External World. L., 1914.

54

высших животных,— свойств, «встроенных» в человеческий мозг и тело в течение эволюции нашего вида от его прародителей.

Во всех этих отношениях нашему концептуальному искусству, возможно, все еще нужно учиться, точно так же как нужно учиться ходить, по цель этого обучения состоит в том,чтобы просто вызвать или развить способности, первоначально основывающиеся на физиологическом базисе. Последующие модели будут отличаться друг от друга в разных культурах или обществах лишь мелкими деталями и соответственно будут устойчивы к изменениям.

Сегодня остается открытым вопрос, какие именно свойства нашего концептуального наследства имеют преимущественно физиологическую или генетическую основу, а какие требуют своего объяснения по преимуществу в терминах культуры или образования. Несомненно, до некоторой степени каждая сторона коллективного интеллекта имеет и физиологический, и культурный аспекты, причем различные культуры представляют собой альтернативное выражение «природных способностей», широко распространенных или даже универсальных для всего человеческого вида. Таким образом, общая способность к речи, по-видимому, является «специфически видовой» способностью человека, требующей специальной системы нейроапатомических и физиологических коррелятов, тогда как развитие отдельных языков представляет множество альтернативных выражений этой общечеловеческой способности. В нашем собственном поколении задача выяснения вклада генетического наследства (природа, природные способности) и окружения (воспитание, окультуривание) в интеллектуальное поведение человека обещает быть такой же сложной, как и соответствующая задача, стоявшая перед нашими дедами в области общей физиологии и медицины.

Прежде всего, однако, это частное затруднение не должно препятствовать нашему анализу понятий, языка и коллективного понимания. Нам нужно только понять, что концептуальные способности, которые мы проявляем, будучи взрослыми, изначально представляют собой то, что мы унаследовали; и для многих целей (в определенных пределах) не имеет значения, в какой мере это наследие передается физиологически, а в какой — через окультуривание. Мы можем, например, критиковать определенные формы жизни и понимания, в которых мы выросли, пытаясь усовершенствовать их и за их пределами проложить себе дорогу к лучшим формам; таким образом, наше индивидуальное, рефлексивное мышление может обновлять, модифицировать и в конце концов заменять эти унаследованные понятия. В этом случае и первоначальные понятия, и те, что пришли им на смену,— 8то не просто продукт культуры, но также и выражение наших природных способностей. Однако в данном случае эта двоил гвен-ность безразлична для оперативных вопросов, в частности для вопроса о том, какие соображения играют роль в концептуальных

55

нововведениях и как следует судить о новых концептуальных вариантах. С этой целью более ранние формы понятия остаются исходной точкой для всех последующих нововведении, а новые «реформированные» понятия, равно как и предшествующие им, потенциально станут достоянием всех наших собратьев.

Ни старые, ни новые понятия не служат проявлением только универсальных генетических свойств или только нашего личного опыта Итак, мы возвращаемся к нашему первому пункту, которого нельзя избежать. Наши личные убеждения находят свое выражение только через употребление коллективных понятий. Новью формы, в которые отливаются наши индивидуальные мысли, приобретают определенные очертания только тогда, когда они становятся (во всяком случае, потенциально) коллективными интеллектуальными инструментами соответствующего сообщества.

В соответствии с этим коллективные аспекты понимания составляют общую тему части I. Индивидуальные аспекты употребления понятий будут интересовать нас главным образом в части II. Мы можем отложить до части III нашу атаку на специальные философские проблемы, которые возникают, когда мы сопоставляем друг с другом личные и коллективные аспекты употребления понятии и подвергаем переоценке интеллектуальный авторитет наших понятий в рамках интегрального объяснения человеческого понимания.

56