Дополнение: исследовательская программа

Наш настоящий анализ коллективного понимания и его исторической эволюции имеет то достоинство, что по мере своего осуществления он удовлетворяет наше исходное требование, а именно требование такой теории человеческого понимания, которая признает, что ни мир, с которым мы имеем дело, ни совокупность понятий, методов и убеждений, которые мы при этом развиваем, не являются исторически неизменными. Но более существенные тесты появятся позже, когда придет время исследовать те вопросы, которые вытекают из нашею анализа, а также его применение в различных областях исследования, на которые он распространяется. Истинной мерой той разрешающей способности, которую обеспечивает каждая серьезная теория, является в основном богатство и разнообразие новых вопросов, которые она предлагает нашему вниманию, а также ее возможности обнаруживать существенные связи между элементами или областями

315

исследования, которые ранее казались совершенно независимыми друг от друга. Это означает не только то, что теория способна порождать дополнительные вопросы, подлежащие исследованию, но и то, что она может опровергать вопросы, оставшиеся от прошлых объяснений, и заменить их другими, более действенными вопросами.

Итак, наш анализ поставил новые вопросы в таких далеких областях, как история науки и социология искусств, теоретическая лингвистика и моральная философия. Он указал, что в основе некоторых из этих областей лежат необоснованные идеи, и в то же время предложил альтернативные подходы. Соответственно в качестве постскриптума к нашей аргументации, рекомендующего применение нашего объяснения в некоторых областях, затронутых в этой работе, возможно, будет полезно в общих чертах набросать программу будущих исследований.

(1) Мы можем начать с выяснения ее наиболее общего значения. Отвергая теоретическую модель формальных «систем», характеризующихся статистическими взаимодействиями, в пользу альтернативной схемы «популяций», подвергающихся исторической эволюции, наш анализ вызывает методологические изменения во многих гуманитарных науках. В философии науки, социологии и политической теории, культурной антропологии и теоретической лингвистике необходимо в этом случае найти объяснения для таких элементов, которые раньше считались «самоочевидными». Дело в том, что различные естественные науки, различные языки, различные общества и институты — все они перед лицом исторических изменений сохраняют некоторую специфичность п преемственность; поэтому мы должны понять, какие разновидности динамического равновесия между процессами новообразования и отбора в каждом случае отвечают за сохранение этого специфического характера перед лицом изменчивости и управляют направленностью концептуальной, социальной, культурной и лингвистической эволюции.

Мы можем, например, задать следующий вопрос: какие условия содействуют либо сохранению длительного интеллектуального застоя в какой-либо научной дисциплине, либо разделению ее на две или несколько дисциплин-преемников, либо порождению новой гибридной науки из двух или нескольких предшествующих дисциплин, либо исчезновению научной инициативы, о которой идет речь в результате утраты определенности, вымирания и т. д.? (Подобные вопросы в равной мере относятся к обществам, культурам и языкам.) С другой стороны, при каких условиях мы можем ожидать, что обнаружим концептуальные или социальные, культурные или лингвистические копии апомиктических, полиморфных или смешанных видов уже известных нам в таксономии органических популяций? И существует ли в гуманитарных науках такая область, где изучается «адаптивный отклик» различных человеческих действий и институтов на

316

практические и интеллектуальные требования различных ситуаций? Можно ли сообщить таким выражениям, как «интеллектуальная экология», «культурная среда» и «социальная ниша», какое-нибудь реальное содержание и применять их по только на уровне программ, но и при изучении действительных ситуаций?

(2) В более практическом плане наше объяснение имеет значение для историографии науки. Мы можем, например, разрушить барьеры между «интерналистской» и «экстерналистской» историями науки, то есть между изучением исторической последовательности событий, благодаря которой развивается наука, и исследованием того влияния, которое оказывает ее социально-экономический и культурный контекст на направление и интенсивность научной работы. В известных пределах в некоторых случаях правомерно изучать оба этих аспекта изолированно друг от друга, но полученная таким образом ограниченная картина изменений в науке в результате является гораздо менее всеобъемлющей, чем мы можем теперь требовать. Вместо этого нам нужно начать соотносить «жизнь идей» с жизнью и институтами людей, которые их постигают и передают, а таким образом снова интегрировать «внутренние» (или дисциплинарные) и «внешние» (или профессиональные) аспекты науки.

В частности, нами было открыто, что изучению подлежат четыре стороны дисциплинарной эволюции: (а) изменение «целей объяснения», в разное время управляющих различными научными дисциплинами, и причастность этих изменяющихся целей к научной проблематике; (б) каналы интеллектуальных новаций, по которым «концептуальные варианты» вступают в текущие научные дискуссии; (в) критерии отбора, процедуры и/или предубеждения, действию которых подвергаются эти варианты в конкурентной борьбе за прочное место в какой-либо частной науке, и (г) пути и способы, при помощи которых более общие свойства социального или культурного контекста оказывают влияние на дисциплинарное развитие науки.

Требуется ли, например, полное единодушие по отношению к целям объяснения, если научная дисциплина эффективно решает свои спорные проблемы? Помогает ли известное расхождение в интеллектуальных целях у ученых разных стран, школ или традиций сохранить действенную силу науки? Какое равновесие должно установиться в последнем случае, чтобы избежать и полного растворения в «предполагаемых дисциплинах», п схоластического единообразия догматической замкнутости? С другой стороны, можем ли мы извлечь какое-нибудь обобщение из действительных исторических описаний тех перемен, которые переживают теоретические идеалы разных наук, например из описаний чередования атомистической и континуальной моделей в физике, генетике и т. д.? Или из описаний возможных схем, объясняющих историческое происхождение, независимо от того,

317

идет ли речь о социальной теории, зоологии или космологии? Или из описаний, относящихся к методологическим связям между формальными, математическими теориями (физикой а 1а fran^aise, по терминологии Дюгема), и субстанциальными моделями (физикой a 1'anglaise, по терминологии Дюгема)?

Что же касается интеллектуальных новаций в науке, то какая аргументация требуется для того, чтобы концептуальный вариант либо получил признаки в качестве подлинной возможности, либо был исключен как бесполезный? Какие факторы — внутренние (например, зрелость) или внешние (например, покровительство) — обеспечивают быстрейшее появление новаций именно в данной отрасли науки, а не в другой? И в каких отношениях более широкие социальные установки и мотивы воздействуют на типы и темпы концептуальных новаций в науке?

Что касается процедур интеллектуального отбора: выполняют ли полномочные референтные группы аналогичные функции во всех науках или же различия в критериях отбора влекут за собой также и различные процедуры отбора? Как при переходе от одной стадии исторического развития науки к другой менялось в итоге распределение интеллектуальных полномочий? Как такие изменения воздействуют на окончательные темны и направление концептуальной эволюции? II в каких отношениях на характер научного развития в различных условиях оказывает влияние то обстоятельство, что процедуры отбора выполняются с разной степенью строгости?

И последнее: по каким каналам происходит взаимодействие различных дисциплин (например, науки и технологии) ? Например, насколько, скажем, эффективное развитие концепций объяснения зависит от эффективного развития практических методик и в свою очередь влияет на них? В каких отношениях спектр концептуальных вариантов, рассматриваемых какой-нибудь научной средой, испытывает влияние более общих предположений, например философских, этических или теологических? И как на этом уровне можно отличить правомерные и необходимые взаимодействия от тех, которые являются просто консервативными или метафизическими?

(3) Обратимся, далее, к социологии научной инициативы;

здесь мы можем поставить несколько новых социологических вопросов как относительно организации и функционирования научных институтов, так и относительно их взаимодействия с обществом в целом. Социологи, как и историки, стремились резко разделять вопросы, относящиеся к научным специальностям (которые считались элементами более крепкой социальной «системы»), от вопросов о содержании тех дисциплин, которые существуют благодаря этим специальностям. Эта абстракция иногда правомерна, но только до определенного момента, и более глубокий анализ должен указать также на то, каким образом специальные научные институты и научная деятельность отражают интеллектуаль-

318

ный характер своих проблем. Научные институты могут разделять некоторые общие черты со всеми социальными институтами, но в некоторых отношениях они понятны только при учете их специальных дисциплинарных функций.

В соответствии с этим мы можем поставить четыре следующих вопроса: (а) о способах, при помощи которых профессиональные научные ор1анизации действуют «от имени» своих дисциплин, (б) о каналах, благодаря которым полномочные референтные группы и индивиды, формулы и журналы укрепляют свое критическое влияние и направляют развитие какой-либо дисциплины; (в) о процессах, благодаря которым профессиональные полномочия передаются от одной референтной группы к другой; (г) о мерах, при помощи которых дисциплинарная специализация институционально выражается в возникновении соответствующим образом дифференцированных организаций и референтных групп.

Многие из этих резюмирующих вопросов уже затрагивались в нашем исследовании. Мы обсуждали, например, воздействие «разницы поколений» на характер профессиональных полномочий, роль периодических изданий и учебников в становлении и передаче концептуальной традиции. Но можно было дополнить их многими другими вопросами, например о различии институциональной структуры науки в разных странах, о воздействии этих различий на эффективность развития науки, о том, каковы функциональные различия, например, между научными и технологическими, медицинскими и правовыми институтами.

(4) Затем мы можем также сформулировать несколько вопросов по психологии научного исследования и открытия. Необходимо, например, поставить теперь нашу проблему персональных мотивов (и их «причин») у индивидуальных ученых с учетом дисциплинарных проблем (и «оснований») той коллективной науки, к которой они принадлежат по своей специальности. Эти связи можно рассматривать в одном из двух направлений: либо мы можем задаться вопросом о том, (а) как коллективные дисциплинарные цели налагают свои требования на деятельность ученых, связанную с решением проблем, либо в виде альтернативы о том (б), как исходные личные интересы, которые побудили различных индивидов заняться определенной научной областью, проявляются в их дисциплинарной и профессиональной деятельности.

(5) Наш анализ коллективной рациональной инициативы, если провести его достаточно глубоко, имеет и теоретическое значение — для исторического и философского понимания научной инициативы, и практическое — для решения политических и административных вопросов. Текущие меры по стимулированию развития, скажем, науки и технологии, всегда без доказательств принимают некоторые общие убеждения, например убеждение в том, каковы эффективные условия, обеспечивающие плодотвор-

319

ную творческую деятельность в этих областях. Таким образом, лучшая теория дисциплинарных изменений помогла бы нам выработать лучшее практическое понимание того, (а) каким образом профессиональные институты какой-нибудь дисциплины могут приспособиться к потребностям соответствующей дисциплины и (б) каким образом внешние условия содействуют либо развитию какой-нибудь определенной дисциплины, либо ее скрещиванию с другими инициативами.

(6) Наконец, наш анализ позволяет нам сравнивать характер исторических изменений в различных видах коллективной инициативы. Основной особенностью нашего объяснения была модель исторического развития в «компактных дисциплинах»; номы уже видели, что понимание того, какие условия требуются для применения этой модели, может также пролить свет и на другие области человеческой деятельности, которые не являются в полной мере дисциплинарными. Если мы в свою очередь подчеркнем противоположность компактных дисциплин (например, физики) более диффузным дисциплинам бихевиористского профиля, квазидисциплинам искусства и таким недисциплинарным инициативам, как этика и философия, то, по-видимому, это поможет нам лучше понять не только те коллективные человеческие инициативы, которые действительно имеют дисциплинарный характер, но и те, которые его не имеют.

320