4.2. Поколения судей

Рассматривая научную специальность как исторически развивающуюся сущность, мы можем поставить вопрос и о том, как новые элементы входят в соответствующую популяцию, и о том, как некоторые из этих новообразований впоследствии достигают в ней прочного положения. Эти вопросы можно отнести либо к обществам, либо к журналам, либо к собраниям, но полезнее всего отнести их к самим ученым. Благодаря смене человеческих поколений в научную специальность постоянно вовлекаются юные новобранцы, а из нее устраняются их старшие коллеги.

280

В результате от поколения к поколению бразды институциональной власти и индивидуальное господство в своей специальности постоянно захватывают люди с разными интеллектуальными установками. Таким образом, изменчивый характер науки воплощается прежде всего в изменяющихся установках ученых.

В этом контексте в первую очередь необходимо решить, что подразумевается под термином «поколение». Если мы хотим изучить, каким образом научные дисциплины или специальности вообще достигают больших успехов, то как глубоко во времени должен проникать наш вертикальный анализ? Насколько детальным должен он быть, если нужно обнаружить существенные аспекты исторических изменений в науке? Для большинства целей, по-видимому, промежутки, например, и в полгода, и в десять лет дадут ту картину, которая нам требуется, так что в точном ее изображении, очевидно, нет ничего волшебного. И прежде всего нужно выяснить, почему именно эта единица времени является величиной нужного нам порядка; в случае с наукой — почему период в среднем около пяти лет является реальным интервалом для измерения серьезных исторических изменений, будь то профессиональные или дисциплинарные.

Содержание науки, как мы уже говорили, представляет собой «передачу». Она включает в себя весь круг общепринятых в настоящее время объяснительных процедур вместе со всей совокупностью экспериментальных вариантов; а ее развитие управляется общим согласием относительно критериев отбора, позволяющих судить об отдельных вариантах из этой совокупности, а также всеобщим единодушным принятием тех идеалов объяснения, в свете которых производится отбор. С дисциплинарной точки зрения это означает, что передача действительно должна произойти. Напротив, с профессиональной и, следовательно, человеческой точки зрения мы должны также рассмотреть, при помощи каких процессов происходит эта передача. Как в этом случае исторически сменяющие друг друга ученые, представляющие свою специальность, воплощают историческую смену процедур объяснения? И какие изменения в профессиональной сфере являются обычно человеческими аналогами концептуальных и стратегических изменений в развивающейся научной дисциплине?

По этим вопросам уже давно существуют дежурные мифы. Например, часто считалось, что все истинно великие ученые обладают особой способностью и смелостью перестраивать свой интеллект и что своим прогрессом наука обязана главным образом этой интеллектуальной смелости. Но эта точка зрения, как мы увидим, придает слишком большое значение отдельным ученым и совершенно недостаточное — их коллегам по специальности. Здесь, пожалуй, важно напомнить, что новая «теоретическая физика» через каждые десять — двадцать лет включает в себя не просто новый набор дисциплинарных понятий и процедур, но и

281

группу ученых, к которой переходит профессиональный авторитет. Через двадцать лет в теоретической физике произойдет смена референтных групп, включающих ее представителей и судей;

так что если бы мы снова поставили вопрос: «Что должна сказать нам теоретическая физика?» — двадцать лет спустя, то мы должны были бы консультироваться с совсем другими физиками.

Соответственно, рассматривая научные изменения с точки зрения специальности, мы сразу же получаем ключ к естественной «временной единице» этих изменений. Это происходит потому, что основной аспект эволюции этой специальности составляет процесс, благодаря которому происходит смена правящих групп в различных науках. В той мере, в какой можно идентифицировать какую-либо группу людей, суждения которых пользуются преобладающим весом у их коллег по той научной специальности, о которой идет речь, именно одобрение этих людей — больше чем что-либо другое — обеспечивает успех или неудачу не только новых обществ, журналов и собраний, но и новых идей. Следовательно, в развитии научной специальности осмысленным временным интервалом, или «поколением», является промежуток времени, который требуется для того, чтобы одна референтная группа была сменена другой.

Чем же действительно определяется этот интервал? Сначала мы должны несколько заострить этот вопрос. Точность исходных вычислений нашей единицы времени отчасти будет зависеть от целей нашего анализа и, следовательно, от того контекста, в котором она определяется. Это обусловлено тем, что различные виды научной деятельности происходят в различных шкалах времени; те из них, которые, например, связаны с внутренними интеллектуальными процессами, весьма существенно отличаются от тех, которые охватывают также и взаимодействия более обширных культур и обществ. Соответственно, сосредоточив свое внимание на официальных государственных институтах, мы можем выделить одну естественную единицу, а рассматривая изменение внутреннего характера самой науки — совсем другую. Например, последовательный ряд президентов Национальной академии наук в Соединенных Штатах может так же много (или так же мало) поведать нам об изменениях интеллектуальных установок и акцентов в естественных науках, как и последовательный ряд архиепископов Кентерберийских — о смене религиозных установок в Англии. Президенты национальных академий, как и главы церкви,— это люди, которые в интересах всей инициативы связаны с главами других основополагающих социальных институтов, и играют они не только узко дисциплинарную роль. В результате династия последовательно сменяющихся президентов лишь в са-

282

мом грубом приближении дает ключ к изменчивому характеру интеллектуальных референтных групп в самой науке ¹.

Перейдем к внутренней динамике науки; каждая научная специальность, как было замечено выше, имеет наряду с формальной должностной структурой неофициальную, неписаную «табель заслуг». Эта «табель заслуг» сама по себе подвержена серьезным историческим изменениям. Это обусловлено тем, что хотя обычно в данной специальности все единогласно признают высший авторитет некоторых имен, но тем не менее там всегда бывают также систематические расхождения во мнениях, которые и будут отражать различие поколений. Например, Резерфорд или Бор могут пользоваться уважением своих коллег в течение всей своей карьеры; но чаще всего пожилые ученые легко теряют авторитет у своих молодых коллег и по-прежнему серьезно воспринимаются только своими ровесниками. Таким образом, решение вопроса о том, кто же будет признан представителем какой-либо науки, выступающим «от ее имени», отчасти зависит от возраста тех ученых, чье мнение вас интересует.

Рассмотрим снова процесс передачи, который отвечает за то, чтобы интеллектуальное содержание и развитие науки переходило от одного поколения ученых к другому. В течение своего интеллектуального ученичества молодые люди стремятся усвоить процедуры объяснения, дисциплинарные цели и общую картину мира, принятую их непосредственными предшественниками, а затем используют все это в качестве источника материалов для развития своих собственных идей по данным вопросам. Однако связанное с процессом передачи воспроизведение идей никогда не бывает абсолютно точным. В научной дисциплине, как и в любой другой подлинно «рациональной» инициативе, процесс обучения по необходимости несовершенен. Или скорее качество обучения в подобных случаях измеряется не тем, с какой точностью передаются специфические понятия, а критическими установками, с помощью которых студенты учатся рассуждать даже о тех понятиях, которые были им объяснены их собственными учителями. С точки зрения самих учащихся, интеллектуальное содержание и программа их науки должны как бы заново воссоздаваться в каждом поколении. Конечно, взгляды наиболее уважаемых профессоров, у которых они обучаются и работают, оказывают на них сильное влияние; но их уважение, даже к самым известным из их старших коллег, будет в высшей степени избиратель-пыл!. В свое время они будут сами переоценивать все спорные

' Было вполне справедливо замечено, что политические лозунги «вернувшихся из Англии» деятелей, захвативших власть в англоязычных странах Африки и Азии в течение 50—60 годов XX века, были связаны не столько с их действительным политическим курсом, который почти полностью проводился па прагматических основаниях, сколько с теми взглядами, которые циркулировали среди студентов Гарольда Ласки в те годы, когда сами эти деятели обучались в Лондонской экономической школе.

283

вопросы, подвергая взгляды своих учителей критике в свете всего, что они читали, в свете слухов, пришедших от своих же коллег-студентов, в свете общего интеллектуального климата своего времени... Так каждое поколение обучающихся составляет из установившихся и изменчивых понятий и процедур своей дисциплины свои собственные модели.

Теперь мы можем вновь, в более конкретных терминах, проанализировать те причины, по которым «естественный временной интервал» изменения в науке представляет собой именно данную величину. В высших учебных заведениях и научно-исследовательских лабораториях легко можно научиться распознавать те изменения в подходе и даже в стратегии, которые отличают удачливые поколения способных молодых научных работников. Какая-либо специальная методика исследования или стиль теоретического мышления могут совершенно случайно удерживаться среди самых многообещающих и талантливых новичков приблизительно в течение семи лет; в другие эпохи поразительные изменения в подходах или интерпретации будут происходить по крайней мере с интервалом в два года. И в том, и в другом случае самые серьезные изменения будут учтены при том условии, если мы будем сравнивать следующие друг за другом поколения с интервалом в три-пять лет. Соответственно мы обнаружим серьезные изменения в референтных группах, считающихся у специалистов авторитетными, если мы выберем своих реагентов в группах с возрастным интервалом приблизительно в пять лет или немного больше. Является ли молекулярная биология бурным и преувеличенным новым увлечением? представляет ли она дальнейшее плодотворное развитие классической биохимии? образует ли она начало и конец всей биологической премудрости? является ли она первым шагом на пути к более широкой теории морфогенеза и функционирования клеток или она уже совершенно устарела? Ответ, который вы получите на эти вопросы, почти полностью будет зависеть от того, разговариваете ли вы с ученым семидесяти, шестидесяти, пятидесяти, сорока или тридцати лет.

Со стороны иногда кажется, будто переход научного авторитета от старшей группы научных работников к младшей стал необходимым исключительно из-за возрастания всей совокупности фактуальных научных знаний. Наш настоящий анализ позволяет сделать, однако, иные выводы. Если работающие ученые то и дело обнаруживают, что им трудно удержаться на уровне нынешних успехов их предмета, то только потому, что каждое следующее поколение может подходить к проблемам общей для них дисциплины совсем с новой точки зрения, совершенно по-новому комбинируя старые интеллектуальные компоненты и придавая им иной смысл в свете новых идеалов объяснения; в результате их интерпретации могут оказаться очень далекими по своему духу от ученых предшествующего поколения и даже вызывать нена-

284

висть к ним. В лучшем случае подобные изменения могут произойти, не внушая враждебного отношения к этим ученым. Так, Эрнст Резерфорд без всякой посторонней помощи так близко подошел к созданию атомной физики, что его преемники (например, Бор и Гейзенберг) сохранили интеллектуальное уважение к его взглядам, несмотря на то, что он сам признавался в своей неспособности понять математические методы квантовой механики. Со своей стороны Резерфорд добровольно отказался от своей убежденности в материальной модели атомов и элементарных частиц, которые представляют собой «маленькие твердые бильярдные шарики, по преимуществу красные или черные» ¹. В худшем случае эти интеллектуальные перемены влекут за собой такую враждебность и раздражение и со стороны победителей, и со стороны побежденных, что посторонний наблюдатель может только посчитать это отвратительным и неприятным зрелищем. В науке, как и в политике, участники удачного переворота могут позволить себе быть великодушными, но слишком часто становятся жертвами злоупотреблений властью, поддаваясь искушению отделаться от своих предшественников, какими бы выдающимися они ни были, как от тупых, бестолковых и отсталых людей.

Например, непринужденное по внешнему виду описание расшифровки молекулы ДНК, данное Дж. Д. Уотсоном в «Двойной спирали», часто похоже на выражение торжества над старыми биологами и кристаллографами, которые вначале не смогли разглядеть именно то направление, по которому он пошел вместе с Криком². Теперь, когда Уотсон уверен в своем знании того, чем стала молекулярная биология, этот триумфальный стиль дается ему легко; однако полезно сравнить его с осторожным тоном гораздо более раннего письма к Максу Дельбрюку, напечатанного в конце его книги и написанного в то время, когда судьба его идей еще зависела от хорошего мнения его старших коллег. Все же история берет реванш. То, кто борется друг с другом в священной роще науки, должны знать, что золотая ветвь сохранится у них лишь па ограниченный период времени. Здесь, как и во всех остальных случаях, каждая передача полномочий помогает подготовить почву для следующей. Захватив ключевые позиции в своей специальности, радикалы одного поколения вскоре подвергаются нападению с флангов со стороны еще более молодых фрондеров, для которых радикальные новации тех уже наполовину утратили свою новизну. В том квазиполитическом употреблении власти, которое специалисты-ученые совершенно справедливо предпринимают «от имени» своей уважаемой дисциплины,

• Е v e A. S. Rutherford. Cambridge. EngL, 1939, р. 384, где сообщается о речи, произнесенной Резерфордом на банкете в 1934 г.

² См. беглые замечания Дж. Д. Уотсона в адрес Лоуренса Брэгга и Других старших ученых в кн.: The Double Helix. N. Y., 1967, L., 1968.

285

институциональные победы всегда бывают лишь временными. Каждое новое поколение учащихся, развивая свои собственные интеллектуальные перспективы, в то же время оттачивает оружие, чтобы в конечном итоге завоевать свою специальность. Через пять, десять или двадцать лет именно их слово будет иметь вес в данной специальности, их авторитет будет управлять данной научной дисциплиной и придавать ей новую форму, а между тем их по пятам преследует еще более молодые люди, которые в надлежащее время образуют поколение их собственных преемников...

Какие институциональные условия, с точки зрения профессионального обучения и конкурентной борьбы поколений, требуются для эффективного интеллектуального развития наукп? Мы можем остановиться на двух аспектах этого общего вопроса:

(а) на роли отдельных ученых, особенно связей между личными идеями и деятельностью отдельно взятых ученых, притом таких, кто уже занял прочное место в коллективной передаче науки; и

(б) на роли более широкого социокультурного контекста, при котором наука может развиваться наиболее быстро и эффективно.

Что касается первого аспекта (а), то здесь нужно рассмотреть два самостоятельных вопроса: во-первых, при каких условиях происходит трансформация коллективного содержания науки и, во-вторых, в какой мере эта трансформация вызывает изменения в идеях отдельных ученых. Если мы позаботимся о том, чтобы различать эти два вопроса, то в результате начнем серьезно сомневаться в привычных представлениях о Великом человеке наукп; потому что одно дело — исследовать, действительно ли великие ученые когда-либо начинали думать по-другому, и совсем другое — задавать вопрос, важно ли для науки, чтобы они думали по-другому. В интеллектуальной истории, как и в политической, точка зрения, согласно которой все большие человеческие достижения зависят от высшей гениальности немногих великих людей, имеет известную романтическую привлекательность. Для историков, которым свойствен такой взгляд, спасение наций в конечном итоге обусловлено честолюбием Наполеона, пламенным энтузиазмом Гарибальди, стойкостью Черчилля; тогда как в науке интеллектуальный успех подобным же образом приписывается упрямой, самокритичной честности какого-нибудь одного гениального ученого, будь то Галилей, Лавуазье или Дарвин. Нам говорят, что такие люди были готовы смотреть на природу глазами, не затуманенными унаследованными предрассудками; что они были достаточно честными, чтобы отказываться от собственных взглядов, считавшихся правильными, в свете противоречащих им, но полученных из первых рук наблюдений; что они описывали истину так, как они ее видели, с непреклонной прямотой юного Джорджа Вашингтона. И эти великие ученые были способны продвинуть коллективные идеи людей на новую, необратимую

286

стадию развития только потому, что в то время, когда остальные все еще возились со старыми идеями, они имели смелость думать по-новому, пересматривать общеизвестное и говорить честно.

Эта романтическая сага о великих ученых-новаторах, к сожалению, умалчивает о некоторых наиболее существенных деталях, потому что она подразумевает, что в науке существует тог же резкий контраст, который мы находим в теории «великих людей», относящейся к политической истории,— контраст между активными господствующими великими людьми и их пассивными, подражающими им последователями. Подобно тому как Наполеон «перекроил» и «придал новую гордость» нации французов, так и Ньютон «господствовал» в физике XVIII века, а Лавуазье «создал» современную химию. По причинам, оставшимся невыясненными, другие ученые, работающие в том же направлении, просто довольствовались тем, что работали под его руководством и разрабатывали то, что он наметил. Подобное объяснение, очевидно, до крайности упрощает, если не искажает, те отношения, которые действительно связывают работу какого-либо одного ученого, как бы «велик» он ни был, с работой его коллег и последователей. В действительности мы были бы гораздо ближе к истине, если бы абсолютизировали противоположное утверждение, а именно что великие ученые почти никогда не меняют своего образа мыслей и, конечно, никогда не нуждаются в этом. Это обусловлено тем, что для науки как для коллективной человеческой инициативы не имеет большого значения, изменит ли какой-либо отдельный индивид — каким бы выдающимся он ни был — своп взгляды в свете опытных даннь1х или нет. Случайно подобные перемены образа мыслей могут оказать помощь в модификации коллективной традиции, особенно там, где колебания влиятельных ученых удерживают остальных от того, чтобы достаточно серьезно воспринимать радикальные новации. Так, дарвинисты с нескрываемым облегчением приветствовали запоздалое признание Чарлзом Лайелем органической эволюции, потому что его длительная оппозиция препятствовала распространению эволюционных идей в Англии, подобно тому как тень Кювье делала то же самое во Франции¹. И, однако, не перемена Лайелем своего образа мыслей создала и упрочила интеллектуальные требования теории Дарвина. Наиболее существенным пунктом концептуальных изменений оставались (и остаются до сих пор) не мнения индивидов, а коллективно подтвержденная совокупность понятий, которая образует интеллектуальную передачу научных дисциплин. Вопрос о том, кто именно, когда и почему воспринял такое-то понятие, если его рассматривать на персональном

* Лайель начал наконец поддерживать эволюцию (но как-то неохотно) в 1864 г., когда он опубликовал книгу «Древность человека» («The Antiquity of Man»), чем причинил неприятности коллегам Дарвина, так как отдал в пой предпочтение эволюционной теории Ламарпа.

287

или личном уровне, только случайно имеет отношение к коллективным вопросам, относящимся к установившемуся содержанию соответствующей науки.

В настоящее время стало историческим общим местом говорить о том, что Ньютон уже в двадцать лет в общих чертах видел возможное решение спорных проблем динамики и планетарной теории, которые он в полном масштабе, детально разработал лишь в сорок с лишним лет в своих «Началах» (1687)'. Однако здесь следует высказаться об этом факте в свете нашего анализа. Если мы сравним общие представления о физическом мире, которыми Ньютон оперировал в молодости, с разработанной в полном масштабе корпускулярной «философией материи», которую он наконец опубликовал после смерти своего великого противника Лейбница в качестве послесловия к поздним изданиям своей «Оптики» (начиная с 1717 года), то станет ясным, что даже в самых зрелых его теориях просто разрабатываются и по-новому подтверждаются и варьируются те же самые центральные представления, которые уже были им восприняты около пятидесяти лет назад². Правда, мы обнаруживаем, что в середине своей карьеры Ньютон смягчил преданность атомизму и сосредоточился в своих публикациях на чисто математических процедурах;

однако есть причины, позволяющие думать, что он поступил так из дипломатических соображений, а не из-за утраты основных убеждений. (Атомизм переживал трудные времена благодаря связям с эпикуреизмом, и Ньютон не хотел добровольно включаться в ожесточенную публичную полемику, которой в противном случае можно было бы избежать ³.) Он на время отложил публикацию своей всеобъемлющей системы мира и воздерживался от нее до тех пор, пока его наиболее опасный противник окончательно не ушел с его пути. Таким образом, если Ньютону и удалось преобразовать научные идеи человечества, то это ни в коем случае не означало, что в течение всей его деятельности его собственные, личные идеи изменялись в каких-либо принципиальных отношениях; и действительно, этого не произошло. Скорее перемены, вызванные его работами в коллективном образе мыслей его современников и преемников, создали новый ис-

' О мотивах, побудивших Ньютона отложить публикацию своей теории движения и гравитации, см., например: Manuel F. F. A Portrait of Isaac Newton. Cambridge, Mass., 1968, Ch. 7.

² Знаменитый ньютоновский вопрос 31, в котором он наконец открыто изложил основополагающие принципы своей «натуральной философии», был добавлен только в новом издании его «Оптики» в 1717 г. (Ср. с последним изданием «Оптики» в русском переводе акад. Вавилова С. И.:

Н ь ю т о н И. Оптика. М., 1954, с. 285—307. — Ред.)

³ Доказательства, свидетельствующие о том, что Ньютон опасался быть обвиненным в поддержке эпикуреизма, который в конце XVII столетия пользовался дурной репутацией, были проанализированы Анри Герлаком. См., например, его лекцию: Newton et Epicure, Editions du Palais de la Decouverte. D 91, Paris, 1963.

288

ходный пункт, с которого могли брать свое начало все последующие теоретические конструкции.

Еще более поразительным примером может служить Макс Планк *. В общих чертах история состоит в следующем. В молодости Планк работал в области электромагнетизма и был вовлечен в дискуссию о спектрах излучения раскаленных тел. В ходе этой дискуссии он выдвинул в декабре 1899 года свою новую идею «кванта» действия, которая допускала, что матери альное тело излучает энергию, так сказать, только «залпами», величина которых прямо пропорциональна их частоте; эта идея одним ударом разрешала все основные затруднения существующей теории. Через пять лет Эйнштейн сделал к теории Планка дополнение, основанное на его новой интерпретации так называемого «фотоэлектрического эффекта», который состоит в том, что световые волны достаточно высокой частоты вызывают в металлическом проводнике, на который падает свет, электрический ток. Это явление, заявил он, можно было объяснить как результат воздействия на металл корпускулоподобных «фотонов» света, каждый из которых несет энергию, соответствующую кванту Планка. Для молодых физиков казалось совершенно ясным, что сходство результатов, полученных обоими учеными, не было просто случайным совпадением. Те самые фотоны, которые вызывали электрический ток в металлических проводниках, по-видимому, служили также переносчиками квантов энергии от тех тел, которые первоначально их излучали; короче говоря, при передаче излучения в пространстве между материальными телами электромагнитная энергия, по-видимому, всегда существовала в форме корпускулоподобных фотонов. Эта интерпретация стала центральным элементом в новой, квантовотеоретической картине физического мира, которая сформировалась в 20—30-е годы нашего столетия.

Ретроспективно чрезвычайно удивительно обнаружить, что сначала Макс Планк полностью отверг идею «фотонов» Эйнштейна. Для этого у него были свои причины. Сформировавшись как горячий сторонник электромагнитной теории Максвелла, он изобрел «кванты» просто для того, чтобы спасти максвелловский анализ от угрозы потерять доверие вследствие неудач в объяснении известных спектров раскаленных тел; а одним из существенных компонентов объяснения Максвелла был вывод о том, что энергия передается непрерывно, в виде волн. С другой стороны, принципиально новая фотонная гипотеза Эйнштейна отходила от хорошо обоснованных идей Максвелла и предавала те самые цели, ради которых прежде всего Планк и ввел свое понятие кванта. В течение многих лет он боролся против интерпретации

' Некоторые аспекты этого эппзода рассматривались Джеральдом Хол-топом в его очерках (находящихся в печати) об Эйнштейне; см. также переписку в: «American Scientist», 1968, 56. 123А ff.

289

Эйнштейна, надеясь найти какой-нибудь способ восстановить картину волнового континуума Максвелла; лишь гораздо позже он с сожалением признал, что дело слишком далеко зашло по эйнштейновскому пути, чтобы какая-нибудь подобного рода спасательная операция имела серьезные шансы на успех. В этом смысле Макс Планк в конце концов изменил «свое представление» о фотонах. Однако тем самым он не сделал ровно ничего для прогресса физики: к тому времени, когда он дошел до этого признания, для него было уже слишком поздно внести какой-либо серьезный вклад в новое направление. Это «изменение взглядов» было чисто личным явлением, не имевшим никаких коллективных последствий. В этом отношении он был не лидером, а последователем; и он закончил тем, что просто привел своп собственные взгляды в соответствие с коллективной позицией своих преемников.

Следовательно, в постоянном процессе обновления и самопреобразования, посредством которых развивается содержание науки, существенное значение имеет отнюдь не готовность какого-либо одного ученого изменить свои взгляды. Гораздо важнее ею способность всегда сохранять свой интеллект открытым для тех вопросов, которые еще не получили своего адекватного решения, и находить пути приспособить общий строй идей к новым результатам и открытиям. Реальная картина отношений между отдельными учеными и их специальностью соответственно резко отличается от романтических представлений о великих людях. Очень часто вся деятельность ученого сводится к тому, что он разрабатывает концептуальные основания, сложившиеся у него еще в юности; если же он случайно бывает вынужден заменить какой-нибудь существенный компонент этих оснований, то общей конструкции обычно недостает последовательности и стабильности, которыми она обладала бы в ином случае. И это так же справедливо по отношению к Галилею, как и по отношению ко всем остальным. Может быть, Галилей и «изменил свои взгляды» на точный анализ «ускорения». Но было бы точнее, если бы мы сказали, что в 1605 году он все еще допускал сильную путаницу, по-разному определяя эту величину — то в терминах временных интервалов (как t), то в терминах отрезков пути (как s)¹;

именно в этом различии ему предстояло разобраться в 1630 году, когда он наконец подошел к своей классической формулировке кинематической теории.

Физика всегда — будь то XVII или XX века — развивалась в результате коллективных дискуссий. В ходе этих дискуссий вклад, внесенный отдельными учеными, возможно, будет поразительным и оригинальным, однако любой индивид сможет сыграть

¹ Например, есть письмо Галилея к Сарпи, написанное в 1604 г., где он все еще допускает, что «одинаковое ускорение» влечет за собой равное увеличение скорости на равных отрезках пройденного пути.

290

эффективную роль в развитии научной дисциплины лишь в том случае, если подчинит своп идеи суждениям с} шествующей в его время референтной группы. Пожалуй, коллективные профессиональные интересы науки оказывают более сильное влияние на индивидуальные профессиональные интересы ученых, чем индивидуальные — на коллективные. Интеллектуальные цели и концептуальные затруднения — вот тот фокус, в котором сосредоточиваются объединенные интеллектуальные усилия научных работников; и эти цели отфильтровывают из их индивидуальных идей и интересов те концептуальные проблемы, которые имеют отношение к коллективному развитию науки. Мы установили, насколько необходима эта фильтрация в том случае, если исследуются все персональные основания, заставляющие ученых выбрать ту или иную область специализации. Эти персональные интересы часто лишь весьма косвенно связаны с действительной дисциплинарной специализацией науки, п их высокая эффективность (которой в противном случае могло и не быть) является результатом их слияния с коллективной инициативой.

Чтобы проиллюстрировать этот пункт, мы можем оставить в стороне таких нетипичных индивидов, как Тейяр де Шарден, чьи труды по палеонтологии человека столь явно были побочным производным от основополагающего интереса к теологической природе и предопределению человека¹. Гораздо интереснее рассмотреть случай, аналогичный прецеденту, происшедшему с Жаком Лебом, который сыграл решающую роль в развитии физиологии в начале XX столетия. Леб совершенно искренне объяснил, что персональным мотивом для занятий физиологией ему послужил чрезвычайно общий интерес к традиционной идее о «свободе воли». Действительно, сначала он изучал философию и обратился к физиологии лишь тогда, когда пришел к выводу, что эту проблему лучше всего можно решить, если попытаться рассмотреть, сохраняют ли в организме законы физики и химии ту же универсальность, что и вне его ². Леб представлял собой исключение только в том отношении, что сделал эти внешние первоначальные интересы столь очевидными. Действительно, многих наиболее выдающихся ученых, вероятно, поддерживали в их индивидуальной работе по избранной ими специальности аналогичные надежды и ожидания.

Однако обычно эти первоначальные личные занятия остаются скрытыми до тех пор, пока люди, о которых идет речь, не оставляют активной научно-исследовательской деятельности и не переходят от работы над научными статьями к написанию очерков о более широком «смысле» науки. Наконец, впоследствии мы

' См., например: Toulmin S. On Teilhard de Chardin. — «Commentary», March, 1965, 39, 50—55.

² Непосредственное философское влияние на Леба оказал Шопенгауэр:

см.. введение Дональда Флеминга в- L о е Ь J. The Mechanistic Conception of Life. Cambridge Mass., 1964, p. XII—XV (первое издание—1912 г.).

291

обнаруживаем, что онb публично занялись теологией или этикой, политикой пли метафизикой и рассматривают специальные результаты своих частных исследований как ключ к решению более широких интеллектуальных или практических проблем¹. Когда мы читаем эти работы, то внезапно обнаруживаем, что их персональная преданность, например биохимии, все эти годы питалась их молчаливым убеждением в том, что наука в конце концов может доказать нам, что бог существует (пли не существует), что мы обладаем (иди не обладаем) свободой воли, или надеждой отыскать некое святилище этики в самой природе, пли даже личной озабоченностью сексуальными проблемами... Между тем их профессиональная деятельность должна формироваться коллективными условностями научных публикаций (пассивный залог и т. д.), потому что именно это, как мы теперь видим, дает возможность всем — теистам и атеистам, сторонникам и противникам свободы воли, пуританам и сторонникам свободных нравов — в равной мере принимать участие в совместной научной разработке хорошо определенной группы общих для них проблем.

(Это различие между индивидуальными и коллективными первичными интересами, между прочим, помогает объяснить презрительное отношение, которое так часто проявляется учеными по отношению к «чистой философии»². Оно обусловлено тем, что такие ученые рассматривают философию не в качестве еще одной законной области интеллектуальной деятельности, способной развивать свой собственный строгий стиль и быть по-своему самокритичной, а как область ничем не сдерживаемого потворства своим желаниям, в которой автоматически прекращается действие критической дисциплины и стандартов естествознания. Конечно, внушает беспокойство, что в реальной деятельности большинства работающих ученых, в противоположность специалистам-философам, именно к этому сводится интерес к «философии»!)

Что касается второго пункта (б), то, согласно ему, эффективное развитие науки — как дисциплинарное, так и профессиональное — зависит также от некоторых иных, более широких социо-культурных соображений.

(1) Например, интеллектуальная адаптация, так же как и всякая иная эволюционная адаптация, может эффективно осуще-

' Эти связи охватывают широкий круг людей, начиная с платонической философии математики Дж. Харди, включая «эволюционную этику» Ч. Уол-дингтона и Дж. Гексли, и вплоть до близкой к мистицизму кн.: S с h r 6 -d i n g e r E. My View of the World. Cambridge, Engi, 1964.

² Например, учебник Макса Борна «Атомная физика» (Лондон, 1935) (рус. изд., М., 1965. — Ред.] закапчивается огульным отрицанием «беспочвенных фантазий» метафизики; Борн, очевидно, считает их иллюзорной попыткой угадать истину, которую наука еще не может открыть своими собственными, гораздо более надежными экспериментальными методами.

292

ствляться только в определенных условиях среды. Если «более приспособленные» варианты должны продемонстрировать свои преимущества и не раствориться в более обширной популяции, из которой они первоначально произошли, то требуется защищенный «форум конкуренции». «Экологические барьеры», которые приводят к изоляции этого форума, в одно и то же время должны быть и достаточно низкими, чтобы в первую очередь позволить колонизировать специализированную «нишу», и вместе с тем достаточно высокими, чтобы воспрепятствовать получившимся в результате колонизации вариантам постепенно раствориться в исходной популяции. Следовательно, в наиболее преуспевающих научных культурах эффективное развитие более адекватных научных понятий сопровождалось созданием довольно независимых дисциплин, а также появлением отличающихся друг от друга в институциональном отношении специальностей. Это не случайно. Только в той ситуации, где специфические «интеллектуальные требования» науки ясно осознаются и единодушно принимаются, можно надеяться на то, что адекватность концептуальных новообразований получит согласованную оценку. Таким образом, профессиональные «формы» науки играют серьезную роль в создании локальных «ниш», окруженных институциональными барьерами, где можно публично и критически проводить испытания концептуальных вариантов в свете теоретических требований соответствующей дисциплины.

В отсутствие этой профессиональной изоляции и критического контроля, осуществляемого профессиональными референтными группами, новым идеям будет гораздо труднее заявить о своих правах и, таким образом, установить свое место в хорошо обоснованной совокупности знаний. Вместо этого они затеряются в столпотворении умозрительных дискуссий и полемических возражений, в котором их характерные свойства и смысл уже нельзя будет идентифицировать и исследовать. И как только будет нарушен этот существенный баланс, от которого зависит концептуальная эволюция, не будет никакого устойчивого равновесия, исключая интеллектуальный конформизм или интеллектуальную анархию. Либо, как это некогда произошло в Китайской империи, неспециализированная группа, формирующая общественное мнение, кончит тем, что установит контроль над общими идеями и наложит вето па интеллектуальные новации просто из-за их новизны '. Либо над интеллектуальными новациями вообще не будет никакого эффективного контроля, и спекулятивные дискуссии распространятся настолько, что не останется места для критических суждений. В первом случае новые предположения просуществуют слишком недолго, чтобы показать, каковы их реальные

* Ср.: Needham J. S Science and Civilisation in China, vol. 3. Cambridge, Engl., 1959; особенно с. 192—194 о секретном характере астрономии в китайском обществе.

293

возможности; в последнем — наша интеллектуальная жизнь утратит последовательность и станет терпимой ко всевозможным предположениям, не имея каких-либо полномочных судей, несущих ответственность за решение, что именно обладает преимуществами по сравнению со всем остальным (я напомню анекдот о том, как один хорошо образованный марокканец оправдывает какое-то совершенно фантастическое умозаключение, цитируя следующее изречение: «Когда ничего нельзя доказать, каждый человек имеет право на свое собственное мнение»). Следовательно, узкая научная специализация — это та цена, которую мы платим, чтобы два взаимодополняющих процесса — размышление и критицизм (которые являются человеческим воплощением концептуальной изменчивости и отбора) — всегда гармонически взаимодействовали друг с другом. Именно потому, что установление междисциплинарных границ и передача полномочий отдельным референтным группам приводит к изоляции узкопрофессиональных ниш, можно выдвигать предположения, проверять их и избирательно, дискриминационно судить о них с учетом четко определенных требований соответствующей специфической проблемной ситуации.

(2) Напротив, экологический успех новых форм требует, чтобы «форум конкуренции» не был слишком высоким. Если бы когда-нибудь профессиональная изоляция ученых приняла тотальный характер, то она тем самым в двух отношениях послужила бы препятствием для интеллектуальной эволюции. Начнем с того, что все частные научные проблемы и понятия первоначально возникли из более широких человеческих интересов и сохранили свою способность взаимодействовать с ними. Например, задача расшифровать, при помощи каких биофизических процессов норпинефрин проходит через нервную мембрану, первоначально выделилась (и всегда может к ней вернуться) из более общей проблемы — как центральная нервная система функционирует в качестве органа мышления и опыта '. Таким образом, там, где научные дисциплины граничат с вненаучными интересами, всегда возникают вопросы о более широкой релевантности узкодисциплинарных новаций; и полностью возможности новых идей можно ясно представить себе только в том случае, если это взаимодействие между специально-научными и внешними по отношению к науке понятиями может продолжаться.

Однако если барьеры, окружающие научные специальности, слишком высоки, то новые идеи, которые уже доказали свои специально-научные преимущества, не могут ни широко включиться в общую культуру, ни добиться того, чтобы их признало «общественное мнение»; то же самое справедливо и в обратном отношении — в этом случае специальные науки не могут в достаточном

' Об этом см. мой очерк: Neuroscience and Human Understanding — In:

The Nenrosciences, ed. G. C. Quarton et al. N. Y., 1967.

294

количестве привлечь выдающихся новобранцев из каждого нового поколения, чтобы сохранить свою профессиональную жизнедеятельность. Наука, которая полностью отключается от более широких интеллектуальных дискуссий, сохраняет таким образом лишь ограниченное значение; ее специальная терминология не получит возможности влиять на «здравый смысл» и «обыденное мышление», да и самой науке из-за отсутствия хорошего нового пополнения будет yi рожать опасность — либо угаснуть, либо попасть в руки второразрядных ученых. Например, в 1290—1340 годах ученые Парижа и Оксфорда в своем схоластическом анализе движения выковали важное звено в концептуальной генеалогии, связующей идеи Аристотеля и Архимеда с идеями Галплея '. Действительно, в некоторых пунктах математики XIV века почти вплотную подошли к исходным идеям Галилея — подошли настолько близко, что мы можем только удивляться, почему, даже если учесть последствия чумы, теоретическая механика не возникла на 250 лет раньше. Если физика начиная со второй половины XIV века развивалась так медленно, то, возможно, это произошло потому, что аналитические методы, о которых идет речь, принадлежали только узкой группе профессиональных схоластов, так что все остальные были не в состоянии оцепить их большие потенциальные возможности. Конечно, научный смысл теории импульса, созданной в XIV веке, как и выполняемый ею графический анализ количественных изменений, стали разрабатываться в полном объеме только начиная с середины XVI столетия, после того как Ренессанс привел к общей секуляризации интеллектуальной жизни. Между тем вклад этих ученых XIV века был совершенно позабыт и оставался неизвестным до тех пор, пока историки науки в XX столетии не продемонстрировали значение их трудов.

Еще более яркий пример представляет собой вавилонская астрономия. Начиная с 750 года до н. э. «прорицатели» Вавилона образовали совершенно изолированную, узкую профессиональную гильдию; действительно, их профессиональные методы и идеп были государственной тайной, которую запрещалось раскрывать посторонним. Хотя, некоторые полученные ими результаты в конце концов после завоевания Вавилона Александром Македонским проникли в греческий мир, о всей утонченности их методов не подозревали до тех пор, пока современные археологи не открыли их записей, а ученые XX столетия, проведя работу детектива, не расшифровали их². Без этого переоткрытия вавилонская

' Эта стадия в развитии представлений о движении была полностью подтверждена документально в кн: Clagett M. The Science of Mechanics in the Middle Ages. Madison, 1961.

² Материалы, имеющие отношение к делу, обсуждались в классическом многотомнике: Neugenbauer О. Babylonian Mathematical Ephemerides;

более доступно они резюмированы в его популярном докладе: The Exact Science in Antiquity, Princeton, 1952

295

астрономия была бы уничтожена так же полно и окончательно, как и институты Вавилонского государства. В данном случае дисциплина, приносящая локальные успехи, имела несчастную судьбу, предназначенную для изолированных, но чрезвычайно специализированных популяций, первоначальная ниша которых исчезла. И, судя по всему, что мы знаем, погибшие культуры Мексики или Кампучии, возможно, имели примерно такие же интеллектуальные достижения, которые равным образом принадлежали изолированным профессиональным гильдиям, но позднее были совершенно позабыты, как и способ производства витражей Шартрского собора.

В случаях, подобных этим, «резонанс» между узкой дисциплиной и более широким общественным сознанием настолько слаб, что новации в пределах профессионального цеха, каким бы поразительным ни был их локальный эффект, не получают никакого отклика в более широких идеях этой культуры. Напротив, тот факт, что в Западной Европе начиная с XVII века наука развивалась столь бурно и плодотворно, в немалой степени является следствием резонанса между научными специалистами и широкой публикой, а также результатом взаимодействия идей между новыми, еще только возникающими специальными науками и более широкой культурой того времени. С одной стороны, этот резонанс помог придать влияние новому научному образу мыслей, включив его в общую картину мира, сложившуюся па основе «здравого смысла»; с другой стороны, он придал энергию развитию самих наук, сконцентрировав внимание на концептуальных проблемах более широкого значения и таким образом постоянно обеспечивая широкий приток в те науки, о которых идет речь, и интеллектуальных новаций, и талантливых новичков.

(3) Наконец, более широкие социальные условия, сохраняющие единство и целостность научной дисциплины, имеют также отношение к той специальности, которая ее воплощает. Такой термин, как «схоластика», можно применять не только к кругу понятий и доктрин, которые некритически передаются лишь на основе авторитета, но и (причем в более буквальном смысле) к связанному с традициями институту «школ», в которых происходит это авторитарное обучение; тогда как термин «анархия» равным образом применяется к процессу интеллектуальной изменчивости, когда он не контролируется эффективной процедурой отбора, а также и институциональной ситуации, которая допускает столь быстрое увеличение числа некритически воспринимаемых идей. В каждом из этих случаев последствия совершенно одинаковы и для дисциплины, и для профессии: в первом — застой, в последнем — утрата четкости.

Соответствующие параллели можно, например, обнаружить там, где из одной существовавшей до тех пор науки путем расщепления и специализации возникает две или несколько наук-преемниц; или, напротив, там, где происходит ее гибридизация с

296

другой наукой. В обоих случаях дисциплинарные изменения в характере проблем и методов опять-таки связаны с профессиональными изменениями, например со сменой институтов и научных журналов. Однако с экологической точки зрения совершенно очевидно, что эта связь между дисциплинарными и профессиональными изменениями, какой бы обычной и даже желательной она ни была, ни в коей мере не является необходимой. Так, действительное руководство научной специальностью все же создает дальнейшие поводы для самокритики. В одно время могут подвергаться критике существующие средства публикаций, которые оказываются далекими от актуальных дисциплинарных потребностей науки; в другое — можно поставить институциональный вопрос о том, насколько точно нынешняя профессиональная дифференциация науки отражает реальный характер интеллектуальных проблем в соответствующий период.

Могут существовать, например, превосходные интеллектуальные основания для того, чтобы сделать некоторую группу междисциплинарных проблем предметом новой самостоятельной частной дисциплины; однако влиятельные представители существующих специальностей могут увидеть в этом скрытую угрозу своим собственным интересам и блокировать становление тех профессиональных организаций, которые осуществляли бы институционализацию новой частной дисциплины. В этом случае можно доказать, что институциональное устройство существующих специальностей «неадекватно» требованиям новой дисциплины, так что каждый, кто откажет новым профессиональным организациям в институциональной автономии, станет также тормозом интеллектуального развития науки. Напротив, могут быть такие времена, когда количество научной периодики резко возросло по чисто коммерческим причинам, которые не имели никакого реального отношения к интеллектуальным потребностям соответствующих дисциплин, а просто придавали видимость самостоятельности искусственно выделенным подразделениям более крупных, но совершенно ясно различаемых дисциплин. И снова именно потребности самой науки обеспечат основу для оценки и самокритики. В этом случае вопрос: «Действительно ли необходим ваш журнал?» — означает: «Удовлетворяет ли ваш журнал аутентичные дисциплинарные потребности?» Ответ на этот вопрос нужно давать в свете стратегических и концептуальных проблем, характерных для актуальной научной ситуации.

В этом отношении возрастание числа периодических изданий может обогнать подлинные научные потребности, точно так же как консерватизм профессиональных организаций может тормозить надлежащее дисциплинарное развитие. В обоих случаях параллели между интеллектуальными и институциональными изменениями, как бы тесно они ни были связаны, не являются неизбежными. И в обоих случаях меры, которые в конечном итоге

297

обусловливают конвергенцию дисциплинарных и профессиональных соображений, вытекают не из логической необходимости, а из экологических потребностей.