Gladstone 1858, 3:495.

291

Conlan 2005. Официальный японский стандарт зелёного цвета светофора, показанный на таб. 7, на цветной вклейке, взят из Janoff 1994 и с сайта Rensselaer Polytechnic Institute's Lighting Research Center

Таб. 7. Оттенки японских светофоров.

(http://www.lrc.rpi.edu/programmes/transportation/LED/LEDTra.cSignalComparison.asp).

Официальный стандарт для Америки взят из Institute of Transportation Engineers 2005, 24.

(обратно)

292

Kay & Kempton 1984. Проводились и более изощрённые эксперименты того же рода (Roberson et al. 2000, 2005).

(обратно)

293

Winawer et al. 2007.

(обратно)

294

Граница между «синий» и «голубой»: эта граница (а для говорящих по-английски это граница между светло– и тёмно-синим) была установлена отдельно для каждого участника. Каждому из них показывали двадцать разных оттенков синего, и просили сказать, синий это или голубой. Англоговорящих спрашивали про каждый оттенок, «светло-синий» это или «тёмно-синий».

(обратно)

295

Gilbert et al. 2006. Этот эксперимент был повторен с различными изменениями разными группами из разных стран. См.: Drivonikou et al. 2007; Gilbert et al. 2008; Roberson et al. 2008. Все последующие опыты подтвердили основные заключения.

(обратно)

296

Это не совсем точно: зона Брока – основной центр формирования собственной речи. Центром распознавания речи служит зона Вернике – небольшой участок коры в височной доле мозга. У подавляющего большинства людей (всех правшей, части левшей и амбидекстров) зона Вернике, как и зона Брока, имеется только в левом полушарии мозга. (Примеч. пер.)

Broca 1861. Историю вопроса см.: Young 1970, 134–149.

(обратно)

297

Tan et al. 2008.

299

Подробности строения цветного зрения см. Kaiser & Boynton 1996 и Valberg 2005.

(обратно)

300

Mollon 1995, 134. Об эволюции цветного зрения см. также: Mollon 1999 и Regan et al. 2001.

(обратно)

301

Hansen et al. 2006.» (Гай Дойчер. Сквозь зеркало языка: почему на других языках мир выглядит иначе).

7 «В России дворянином может быть лишь тот, с кем я говорю, и лишь тогда, когда я с ним говорю» (Павел I).

8 «Если речь Гамана питалась внезапными, иррегулярными озарениями его духа, то его ученик Гердер попытался сконструировать стройную систему, объясняющую природу человека и его опыт в истории. Испытывая глубокий интерес к естественным наукам и многое из них, в особенности — из биологии и физиологии, для себя почерпнувший, куда более, чем фанатический Гаман, склонный прислушиваться к французам, Гердер в той части своего учения, что была усвоена вдохновлёнными им направлениями мысли, осознанно выступал против социологических посылок французских просветителей. Он верил, что понять любое явление можно только в его индивидуальности и развитии, для чего необходима способность к Einfühlung («вчувствованию») в мировоззрение и неповторимый характер художественной традиции, или литературы, или социальной организации, или народа, или культуры, или периода истории. Чтобы понять поступки людей, мы должны проникнуть в «органическую структуру» общества, в свете которой единственно и могут быть поняты умственный склад, действия и привычки его членов. Как и Вико, он верил, что религию, или произведение искусства, или национальный характер можно понять, лишь «погрузившись» в соответствующий, уникальный пласт жизни. Те, кого швыряло бурей по волнам Северного моря (как его самого во время путешествия на Запад), полнее поймут песни древних скальдов, а те, кому не приходилось наблюдать угрюмых матросов-северян в схватке со стихиями, не поймут этих песен никогда; Библию поймут только те, кто захочет вникнуть в первобытный опыт пастухов, пасших свои стада на холмах Иудеи. Пытаться соизмерять достоинства культурных целостностей, самобытных традиций, применяя набор догматических, псевдоуниверсальных правил, сформулированных парижскими арбитрами вкуса, — суетность и слепота. Каждая культура имеет свой, исключительно ей присущий Schwerpunkt («центр притяжения»); не нащупав его, мы не поймём её характера и специфической ценности. Отсюда происходит страстная озабоченность Гердера сохранением первобытных культур, уникального характера каждой, его любовь почти к любому проявлению человеческого духа, к любому творению воображения просто за то, что они именно такие. Искусство, мораль, обычай, религия, национальная жизнь произрастают из глубокого корня традиции, созидаются всем обществом в его целостном совместном существовании. Границы и водоразделы, проводимые между подобными целостно-коллективными творческими реакциями на общий опыт или даже внутри них, — не более чем искусственные, ложные категоризации, осуществляемые постфактум скучными педантами-догматиками.

Кто авторы песен, эпических сказаний, мифов, храмов, mores (нравов) народа, нарядов, которые он носит, языка, на котором он говорит? Сам народ, чья душа изливается в его бытии и способе жизни. Не признавать культурного наследия или топтать его — верх варварства, поэтому Гердер осуждает римлян, подавлявших цивилизации в завоёванных землях, осуждает и церковь, хотя сам был лютеранским священником, за насильственное крещение балтов, навязывание им христианства, чуждого их исконной традиции.

Подозрительны ему и британские миссионеры, обращавшие индийцев и других обитателей Азии, чьи изысканные культуры безжалостно остановлены в естественном развитии экспансией чужих социальных систем, религий и образовательных форм. Гердер не был националистом, он полагал, что различные культуры могут и должны расцветать друг подле друга, подобно множеству цветов в великом саду человечества; тем не менее, семена национализма несомненно присутствуют в его яростных нападках на пустоту космополитизма и универсализма (в них он обвиняет французское Просвещение). Семена эти дадут пышные всходы в среде его агрессивных последователей XIX в.

Гердер стал главным вдохновителем культурного национализма среди угнетённых народностей Австро-Венгерской, Турецкой и Русской империй, а, в конце концов, вопреки собственным установкам и симпатиям — и грубого политического национализма в Австрии, Германии и других странах, подхвативших его как заразу. Он отвергал модные в ту пору в Париже абсолютные критерии прогресса: ни одна культура не может служить для другой только средством, любое человеческое сообщество нужно судить по его внутреннему закону. Хотя позднее он попытался создать историческую теорию, где человечество в целом представлено несколько туманно, как движущееся к общей цели — Humanität, объемлющей всех людей, все искусства и все науки, наиболее глубокое воздействие на европейское воображение оказала именно его ранняя релятивистская одержимость неповторимой сущностью и вкусом каждой культуры. Для Вольтера, Дидро, Гельвеция, Гольбаха, Кондорсе есть только всеобщая цивилизация, высшее цветение которой представляет то одна нация, то другая. Для Гердера — есть только множественность несоизмеримых культур. Принадлежать конкретному сообществу, быть связанным с его членами неразрывными и неосязаемыми узами общего языка, исторической памяти, привычки, традиции и чувства — основополагающая человеческая потребность, не менее естественная, чем потребность в пище, питье, безопасности и продолжении рода. Одна нация может понять институты другой и симпатизировать им только потому, что осознает всё значение собственных институтов. Космополитизм предполагает отказ от всего того, что составляет основу нашей человечности, полноценной индивидуальности. Вот почему он не приемлет ложную механическую модель человечества, используемую французскими учёными «филозофами» (Гердер делает исключение только для Дидро, чьи сочинения, исполненные капризного, живого вымысла и внезапных озарений, он ощущал как особенно близкие себе), — те признают только машинерию причинности или произвол отдельных королей, законодателей и полководцев, иные из которых мудры, добры и озабочены общим благом, иные же — корыстолюбивы, продажны, глупы или порочны. Однако силы, формирующие людей, куда более сложны, изменчивы век от века, от культуры к культуре, их нельзя заключить в простые, однозначные формулы: «Меня всегда пугает, когда я слышу, как целую нацию или период характеризуют в немногих кратких словах. Разве не безбрежное разнообразие объемлется словом "нация" или "средние века" или "древние и новые времена"?»^[240]. Немцы могут вполне проявить свою творческую одарённость только среди немцев; евреи — только вернувшись на древнюю землю Палестины. Лишённые корней, в чуждом окружении, народы хиреют, если выживают вообще: европейцы утрачивают добродетель в Америке, исландцы переживают упадок в Дании. Следование чужим образцам (это не относится к неосознаваемым и незаметным воздействиям, спонтанно оказываемым одним обществом на другое) ведет к искусственности, бледной подражательности, унижению и искусства, и жизни. Немцы должны быть немцами, а не третьеразрядными французами; жизнь есть переживание глубочайшей причастности к собственному языку, традиции, патриотическому чувству; единообразие есть смерть. Древо (научного) знания убивает древо жизни

240

Ор. cit… Vol. 18. P. 56.». (Исайя Берлин. Противники Просвещения. В сборнике «Философия свободы. Европа»).

9 «— При том, что любая интерпретация события, описание персонажа — всё это уникально для каждого читателя, поскольку он пропускает авторское описание через собственное воображение, порождённое собственным жизненным опытом. Каждый персонаж, на самом деле, является для него составным образом из образов тех людей, которых он встречал, о которых читал или кого видел прежде. И образ этот куда более реален, нежели тот, что складывается из напечатанного на странице текста. Каждый читатель обладает неповторимым опытом, и каждая книга для каждого читателя уникальна» (Джаспер Ффорде. Кладезь Погибших Сюжетов, или Марш генератов).

Как выглядит прочтение для героев книги. «— Читатель? — удивилась она. — Здесь?

— Похоже на то. Сколько до него?

Она отщёлкнула крышку прибора и тупо уставилась на мерцающую стрелку. В технике она тоже была не сильна.

— Мы в безопасности. Читатель в… э… в двух абзацах от нас.

— Точно?

Она снова посмотрела на приборчик. Это был ДСП, детектор сюжетного приближения, созданный для того, чтобы наши межкнижные инспекционные поездки оставались невидимыми для читателя По Ту Сторону. Одна из странностей Книгомирья заключается в том, что, когда персонажей не читают, они в основном расслабляются и болтают, репетируют, пьют кофе, смотрят крокет или играют в маджонг. Но как только на горизонте возникает чтение, они все бросаются по местам и выполняют свой долг. Благодаря долгому опыту они чувствуют приближение читателя, но мы этого не умеем — отсюда детектор сюжетного приближения. Для агента беллетриции угодить в момент прочтения весьма нежелательно, поскольку это, как правило, вызывает у читателя лёгкое замешательство. Меня однажды засекли, а однажды — это уже слишком часто.

— По-моему, точно, — откликнулась Четверг-5, снова сверяясь с прибором. — Нет, погодите… да.

— Положительное эхо означает, что читатель нас опережает, а отрицательное…

— Чёрт, — пробормотала она. — Они в двух абзацах от нас и приближаются… мэм, по-моему, нас сейчас прочтут.

— Быстро читают?

Она снова поглядела на стрелку. Если быстро — ребёнок перечитывает любимую книжку или скучающий студент листает от нечего делать, — тогда мы в безопасности. Неторопливый читатель, ищущий в каждом слове скрытый смысл и тончайшие оттенки, тоже не страшен: выпрыгнули бы и подождали снаружи, пока не пройдёт.

— Вроде бы сорок один и три.

Это превышало максимальную пропускную способность книги, рассчитанную примерно на шестнадцать слов в секунду. Нас посетил обладатель навыка скорочтения, пропускающий каждое пятое слово и скачущий по верхам повествования, как плоский камень по воде.

— Не увидят. Прижмись к стене, пока чтение проходит через нас.

— Вы уверены? — усомнилась Четверг-5, которой в процессе базовой подготовки накрепко вбили беллетрицейскую поговорку «Лучше мёртвый, чем прочтённый».

— Тебе следует знать, как выглядит прочтение, если ты собираешься поступить в беллетрицию. Кроме того, — добавила я, — перестраховка — для неудачников.

Я проявляла излишнюю строгость. Мы легко могли выпрыгнуть из книги или перескочить на несколько страниц назад и идти по сюжету за чтением, но курсантам полезно раз-другой постоять на краю пропасти. Обоих сверчков перспектива первого прочтения привела в страшное возбуждение, и они попытались побежать во все стороны одновременно, но потом метнулись на свои места.

— Замри, — велела я, когда мы прижались к наименее подробно описанной части стены, и снова взглянула на ДСП.

Стрелка поднималась стремительно, отсчитывая слова до условного нуля, действительного времени и места — неповторимого момента постижения рассказа.

Чтение приближалось с отдалённым гулом и рокотом. Лёгкое потрескивание в воздухе, как от статического электричества, и нарастающее обострение чувств свидетельствовало о том, что читатель впитывает описательную силу книги, передаваемую отсюда в его воображение мощными вымыслопередатчиками Главного текстораспределительного управления, и переводит её в собственную уникальную интерпретацию событий. Технология почти непостижимой сложности, которую мне ещё предстояло уяснить до конца. Но красота процесса в целом заключалась в том, что читатель По Ту Сторону вообще о нём не подозревал — для большинства людей, включая меня, читать так же естественно, как дышать.

Деревообрабатывающие инструменты Джеппетто заёрзали на верстаке, а несколько стружек поехали по полу, по мере движения обретая всё большую детальность. Я нахмурилась. Что-то было не так. Из опыта я знала, что комната на какое-то время сделается более реалистичной, когда читательское воображение омоет её энергией собственных прошлых переживаний и представлений, но по мере нарастания трепета и тепла я поняла, что наша маленькая часть написанной в девятнадцатом веке аллегорической сказки Коллоди вознеслась на беспрецедентный уровень изобразительной силы. Стены, до сего момента не имевшие неопределённого цвета, внезапно обрели фактуру, мириады тончайших оттенков и даже влажные участки. Оконные рамы облезли и запылились, пол пошёл волнами и не унимался, пока не оказался сложен из плитняка, который даже я, потусторонница, не отличила бы от настоящего. Пиноккио спал, а прочтение внезапно нахлынуло океанской волной и пронеслось через комнату, обдав нас пенным гребнем повышенной реальности, от которого остались тёплое ощущение благополучия и даже — редкий случай в литературе — едва уловимая смесь запахов: свежераспиленного дерева, стряпни, специй, влаги и обугленных ног Пиноккио, как оказалось, вырезанных из вишни. И ещё странное смешение лиц, смеющаяся девочка и заброшенный замок в лунном свете. Запахи всё крепчали, пока я не ощутила их вкус, пыль и копоть в мастерской делались всё гуще до тех пор, пока не раздалось еле слышное шипение и «плюх» — и усиленные ощущения мгновенно пропали. Всё снова вернулось к ограниченной реальности, встретившей нас по прибытии, — минимальное описание, необходимое для превращения комнаты в мастерскую Джеппетто. Я ткнула локтём Четверг-5, та открыла глаза и с облегчением огляделась.

Прочтение внезапно нахлынуло океанской волной и пронеслось через комнату.

— Что это было? — Она тревожно уставилась на меня.

— Нас прочли, — ответила я, сама слегка не в своей тарелке: кто бы это ни был, не заметить нас он не мог.

— Меня читали много раз, — пробормотала Четверг-5,— от машинального пролистывания до критического анализа, но я никогда не испытывала ничего подобного»

«Мы остановились у подножия лестницы. Комната размером с гараж на две машины казалась выстроенной из позеленевшей от времени клёпаной меди. Стены слегка изгибались, создавая ощущение, будто находишься внутри огромной бочки, и голоса отдавались эхом. Посередине комнаты помещалось круглое бронзовое возвышение высотой по пояс, размерами и формой напоминающее судовой кабестан, из него торчали вверх два расходящихся электрода, концы которых отстояли друг от друга дюймов на шесть. На конце каждого электрода имелся углеродный шарик размером с мячик для настольного тенниса, а между ними негромко потрескивала ленивая голубая электрическая дуга.

— Что это? — почтительно шепнула Четверг-5.

— Это искра, мысль, сердце книги, центральный сгусток энергии, связывающей произведение воедино.

Несколько секунд мы наблюдали, как энергетическая дуга лениво перекатывается между полюсами. Время от времени она подрагивала, словно чем-то потревоженная.

— Она двигается, когда сверчки наверху говорят друг с другом, — объяснила я. — Если бы книгу в данный момент читали, ты бы увидела, как мерцает и бьётся искра. Я была в смыслонакопителе «Анны Карениной», когда она неслась на всех парах, читаемая одновременно пятьюдесятью тысячами читателей, и эффект был покруче, чем от любого фейерверка. Многожильная дуга тысячи разных оттенков извивалась и плясала по комнате, закручиваясь вокруг собственной оси. Смысл книжного бытия в том, чтобы тебя читали; искра отражает это сверкающим световым шоу в диахронической проекции.

— Вы говорите так, словно она живая.

— Иногда мне и правда так кажется, — задумчиво произнесла я, уставившись на искру. — В конце концов, повествование рождается, может развиваться, размножаться, а потом умереть. Раньше я частенько спускалась в смыслонакопители, но теперь мне не хватает на это времени.

Я указала на трубу толщиной с мою руку, выходящую из постамента и исчезающую в полу.

— Это трубопровод, который переносит все прочтения на этаж литшифровальных машин в Главном текстораспределительном управлении, а оттуда — на Ту Сторону, где они подаются прямо в читательское воображение.

— А… все книги так устроены?

— Хотелось бы. Книги, не входящие в юрисдикцию Главного текстораспределительного управления, оборудованы собственными литшифровальными машинами, как и книги, собираемые в Кладезе Погибших Сюжетов, и большая часть тех, что печатаются крохотными тиражами на средства автора.

Вид у Четверг-5 сделался задумчивый.

— Читатели — это всё, верно?

— Правильно понимаешь.

Мы постояли в молчании.

— Мне как раз подумалось об огромной ответственности, падающей на агента беллетриции, — подчёркнуто произнесла я. — А ты о чем думала?

— Я?

Я обвела взглядом пустую комнату.

— Да, ты.

— Я думала, больно ли алоэ, когда из него извлекают сок. А это что?

Она указывала на круглый лючок, полускрытый за переплетением медных труб. Подобные штуки рассчитываешь обнаружить в водонепроницаемом корпусе подлодки. Проклёпанный и надёжный, он имел большой центральный ворот и две защёлки на расстоянии больше распахнутых рук друг от друга, так что открыть его случайно одному человеку не представлялось возможным.

— Он ведет в… Ничто, — прошептала я.

— Вы имеете в виду пустую стену?

— Нет, пустая стена — уже что-то. Там не ничто, а Ничто — Ничто, через которое определяется всякое Что-нибудь.

Она явно не поняла, и я поманила её к окошечку рядом с люком и велела в него заглянуть.

— Ничего не вижу, — сказала она, посопев немного. — Там совершенно черно… Нет, погодите, я вижу точки света — как звезды.

— Не звезды, а книги. Каждая плывёт по небесному своду, и каждая пылает не только тем светом, что придал ей автор в момент творения, но и теплым светом прочтения и признания. Самые яркие — самые популярные.

— Я вижу миллионы их, — прошептала она, приставляя ладони к лицу, чтобы помочь взгляду проникнуть в чернильную тьму.

— Каждая книга сама по себе маленький мир, куда можно попасть только посредством книгопрыгания. Видишь, как одни точки света стремятся сгруппироваться вокруг других?

— Да.

— Они кучкуются по жанрам, притянутые гравитационной силой общих сюжетных линий.

— А между ними?

— Абстракция, где рушатся все законы литературной теории и повествовательные конвенции, — Ничто. Оно не пригодно для текстовой жизни и не имеет ни описания, ни формы, ни функции.

Я постучала по невинно выглядевшему люку.

— Там, снаружи, ты не продержалась бы и секунды. Текст, составляющий твоё описательное существование, вмиг лишился бы всякого смысла и последовательности. До изобретения книгопрыгания каждый персонаж был навеки заперт в своеё романе. Для многих книг за пределами юрисдикции Совета жанров и Главного текстораспределительного управления дело обстоит так до сих пор. «Путь паломника» и книги о Шерлоке Холмсе — наглядный тому пример. Мы примерно знаем, где они находятся, благодаря литературному влиянию, которое они оказывают на сходные произведения, но отыскать туда дорогу до сих пор не удалось. А пока кто-нибудь этого не сделает, книгопрыжок невозможен» (Джаспер Ффорде. Апокалипсис Нонетот, или Первый среди сиквелов).