Основные особенности русской философии

Философское творчество всегда движется к построению системы. В этом (психологическом) смысле философское творчество монистично – но, конечно, дело не в том, будет ли система строиться из одного исходного положения или из нескольких, а в придании системностивсемусодержанию духовной жизни. Если философское творчество и не всегда достигает системы, оно все же всегдадвижется к ней.

Эти размышления необходимы, для изучения русской философии, и именно историческомуизучению. Уже не раз исследователи русской философии видели ее существенный недостаток в малом интересе к вопросам теории знания; этот упрек, как мы в свое время увидим, неверен, но если бы даже положение было таково, как его характеризует некоторые историки, - можно ли считать интерес к теории познания признаком философской незрелости? Как мы уже указали. Для этогонет решительноникаких оснований: теория познания не есть центральная философская дисциплина. Ее можно ставить нарочито в центр философии и из нее исходить (как это было в Зап. Европе в последние два века), но как раз внимательное историческое исследование показывает, что почти у всех философов в центре их творчества действуют общиеисходные интуиции– они (а не теория познания) определяет ход мыслей, логику построений. Не хотелось бы умаливать значение теории познания, ее громадного влияния на тот дух критицизма, который особенно после Канта царит в философии, - и все же теория познания имеетне положительный, а негативный смысл- она лишь освобождает от философской наивности и от неосторожного переноса обобщений или построений из одной области философии в другую. Упоминается об этом не для того чтоб полемизировать с поклонниками гносеологизма – а во имя исторической трезвости и справедливости. Кто станет отрицать у Фихте основное значениеморальнойтемы во все периоды его философии, несмотря на ажурную работу в построении чистого трансцендентализма? А Фихте как раз был так занят построением теории познания, свободной от тех противоречий, которыми страдала система Канта! И еще пример: откажем ли мы Киркегору в звании философа, будем ли считать Ницше публицистом?

В русской философии – насколько можно судить за полтора века ее развития – есть некоторые своеобразные особенности, которые вообще отодвигают теорию познания навторостепенное место. За исключением небольшой группы правоверных кантианцев, русские философы очень склонны к так называемомуонтологизмупри разрешении вопросов теории познания, т.е. признанию, что познание не является первичным и определяющим началом в человеке. Иными словами, познание признается лишь частью и функцией нашего действования в мире, оно есть некое событие в процессе жизни, а потому его смысл, задачи и его возможности определяются из общего отношения нашего к миру. Предваряя будущие анализы, скажем кратко: русский онтологизм выражает не примат реальности над познанием, а включенность познания в наше отношение к миру, в наше «действование» в нем.

Мы разбирали вопрос об онтологизме русской философии только для того чтобы показать неосновательность того мнения, согласно которому русская философия еще не достигла зрелости, так как в ней недостаточно разрабатываются вопросы теории познания. Если уж давать какие- либо общие характеристики русской философии, что само по себе никогда не может претендовать на точность и полноту, то на первый план бы выдвинули антропоцентризмрусских философских исканий. Русская философия нетеоцинтрична (хотя в значительной части своих представителей глубоко и существенно религиозна), не космоцентрична (хотя вопросы натурфилософии очень рано привлекли к себе внимание русских философов) – она больше всего занята темой о человеке, о его судьбе и путях, о смысле и целях истории. Прежде всего, это сказывается в том, насколько всюду доминируетморальная установка: здесь лежит их самых действенных и творческих истоков русского философствования. Тот понморализм, который выразил Лев Толстой в своих сочинениях, с известным правом найден почти у всех русских мыслителей. С этим связано внимание к социальной проблеме, но ярче всего обнаруживается в чрезвычайном, решающем внимании к проблемам историософии. Русская мысль сплошь историософична, она постоянно обращена к вопросам о мысли истории. Эсхатологические концепцииXVIвека перекликаются с утопиямиXIXвека, с историософическими размышлениями самых различных мыслителей. Можно сказать, чрезмерное внимание к философии истории. Нельзя тут же не отметить, что это обстоятельство не особенно благоприятно для развития чистой философии в России, - интерес к вопросам философии ставит мысль перед сложным, запутанным материалом. С другой стороны, именно в историософии так легко проявляет свое действие субъективный метод, т.е. в анализ исторической действительности переносится оценочный момент. При малейшей неосторожности получается привнесение в философское творчество некой внутренней цензуры, отбрасывающей то, что представляется опасным в прикладной сфере, что может оправдать те или другие вредные течения в общественной жизни. Эта внутренняя цензура, подавляет свободные философские искания и создает опаснейшее приспособление теоретических построений к злобе дня. На всем протяжении философской работы в России – от ее зачатковXVIIIвека до наших дней - эта опасность не раз давала о себе знать. Но было бы большой поверхностью. Отметая недостойное философии приспособление к современности, не заметить во всем этом и более глубокой стороны.

Если все же, несмотря на это, русские мыслители рано начинают (не всегда доводя до конца свои замыслы) пролагать себе, свой путь и диалектически тем подготавливают возникновение в более поздний период оригинальных философских систем, то это, конечно, означает диалектическое и историческое единство русской философской мысли, и тем самым достаточно свидетельствуют о ее самостоятельности, а, следовательно, и оригинальности.