Речевая стереотипия

обиходе речь служит общению людей, в поэтическом творчестве — тоже, но коммуникативная функция дополняется новой и коммуникация обретает другой вид. Художник (все равно, будет ли это автор или народ как со­вокупный творец) запечатлевает чувства, представления, мысли, которые непосредственно надстраиваются над общепринятым, ком­муникативным, значением слов, смыслом предложений и фраз. Общепринятые значения слов фиксируются в словарях, а порядок и свойства соединения слов — в грамматиках. Лексические и грам­матические нормы — основа коммуникации.

Про лебедь в словарях сказано: «Большая водоплавающая птица с длинной изогнутой шеей»¹ и еще так: «Водоплавающая перелетная птица семейства утиных, с белым (реже черным) опе­рением, с длинной, красиво изогнутой шеей и плавными движе­ниями»². Толкование ставит целью — указать на отнесенность слова к реальному существу; для этого с разной полнотой пере­числяются его признаки. Для обиходного речевого акта важно, чтобы собеседники понимали друг друга. Коммуникативная фун­кция языка не мыслится без идентификации означающего и оз­начаемого. В сущности, эту же цель преследуют и грамматики. В них излагаются общепринятые правила сочетания и соедине­ния слов, определяются возможности их изменения, характери­зуется строй предложений. Делается это с целью упорядочить коммуникацию. Грамматические правила делают речь точной, соответствующей логике высказывания.

В художественной речи, несомненно, тоже присутствует иден­тификация, но передается еще и содержание, связанное с запечат­леваемым образом, то есть с комплексом неординарно излагаемых

чувств, представлений и понятий. Общепринятый смысл обновля­ется, хотя, конечно, образ передается не только с помощью нео­рдинарных значений слов, но и при помощи их функционально­коммуникативных значений. Общепринятый смысл речи перево­дится в регистр необычности. Слова обретают значения, не фиксировавшиеся лексикологами, а грамматический строй пред­ложений, в целом оставаясь нормативным, испытывает воздей­ствие экстренной семантики слов и допускает вольности, которые оправданы художественной свободой. Новые лексические и грам­матические значения возникают на основе видоизменения речи.

Для уяснения разницы нормативной и поэтической речи вос­пользуемся примером из басни И. А. Крылова, который употре­бил слово «лебедь» (наряду с другими) в особом смысловом кон­тексте. В басне говорится:

Да Лебедь рвется в облака,

Рак пятится назад, а Щука тянет в воду.

Смысл фразы целиком согласуется с общепринятыми значе­ниями слов: лебедь, рак, щука, но возникает и неординарный смысл. Он следует из иносказания — речь идет о жизненной си­туации, характеризуемой выводом:

Когда в товарищах согласья нет,

На лад их дело не пойдет,

И выйдет из него не дело, только мука.

Говорится об отсутствии согласия в людских делах. Лебедь в басне не только птица. В равной степени это относится и к раку, щуке. Недаром, вопреки норме, эти нарицательные слова стали собственными и грамматически выделены — пишутся с пропис­ной буквы. Ни один из словарей (кроме словарей литературных цитат и крылатых выражений) не фиксирует экстренных значе­ний таких слов.

Казалось бы, поэтические значения возникают у слов на базе извлечения потенциального смысла, в них заключенного, но дело касается только их особого применения к передаче смысла. Нельзя сказать, что обычная семантика вообще оказывается отстранен­ной, но действует правило строгой избирательности. Из множе­ства признаков, характеризующих лебедь как птицу, взят толь­ко признак, указывающий на способность летать. Точно так же из слова рак взят лишь признак: «пятится». В активность при­ведена и естественная приверженность щуки к водной стихии.

Художественная речь всегда сопрягается с выделением значений, подходящих для изобразительно-смысловых целей.

Ряд подобных слов и выражений с их особыми образными зна­чениями проникает в обиходную речь и обретает в ней некоторую всеобщность. Н. С. Лесков в рассказе «Котин доилец и Платонида» так передал обращение старика к молодой вдове: «Тебе неловко сидеть, Платонида! Сядь, лебедь, сюда ближе!»³.

Н. А. Некрасов писал:

Жены мужние — молодушки К коробейникам идут,

Красны девушки-лебедушки Новины свои несут⁴.

В «Семейной хронике» С. Т. Аксаков запечатлел речь поме- щика-деспота, который грозит жене: «А, ты так-то поговарива­ешь, лебедка\ Так и я поговорю с тобой другим голосом!..»⁵.

Если случается, что такие слова, как лебедь, лебедка, лебедуш­ка со значением «молодая женщина, девушка», попадают в сло­вари по причине их вхождения в обиходную речь, то осмотри­тельный лексиколог все же сопроводит их пометой вроде: «поэти­ческое», «фольклорное», «народно-образное», так как семантика этой лексики — исключение из правил. Обычно же словари (как и грамматики в соответствующих случаях) отмечают значения, безотносительные к художественной функциональности.

Свойства поэтической речи очень точно определил Б. В. Тома­шевский. По его характеристике, обиходная речь играет роль «средства передачи сообщений», и в ней наблюдается относитель­ная свобода в выборе и конструкции фраз, допустима любая фор­ма выражения «лишь бы быть понятыми». Напротив, художе­ственная речь целиком состоит из «фиксированных выражений». Становятся важными подбор слов, их расположение: «Выражение является неотъемлемой частью заключающегося в нем сообще­ния»; оно «в некоторой степени становится самоценным»⁶. «Фиксированность» выражения стоит в связи с необычностью, новиз­ной смысла по сравнению с общепринятым. Искусство слова не­отделимо от «культуры выражения»⁷.

Все сказанное в первую очередь относится к творчеству авторов-художников, но касается и фольклора, однако теоретичес­кий аспект изучения слова в последнем случае требует видоиз­менения общего подхода. Фольклорная стилистика не изучает

индивидуально-творческих форм художественного языка, как не изучает и авторской индивидуализированной речи. Фольклорист постигает внеличные, народно-массовые приемы создания и выра­жения смысла, способы запечатления эффекта образного значения, приемлемого для множества людей. Частично это напоминает то, как приемлются и входят в обиход слова и выражения чисто по­этического типа вроде северорусского слова лебедь со значением молодой женщины или девицы. У фольклора своя, не похожая на литературную «культура выражения», а равно особая, отличающа­яся от речи образованной части общества обиходная речь.

Такова суть дела, но общего понимания проблемы недоста­точно — оно должно быть скорректировано с конкретным анали­зом образно-стилистических приемов в фольклоре.

В соответствии с принятым делением выделим в составе фоль­клорной стилистики поэтическую лексику, поэтическую морфоло­гию, поэтический синтаксис. К этим разделам следует добавить изучение звуковой организации фольклорно-поэтической речи — эвфонию, связанную и с изучением стиха. Конечно, детальное изу­чение каждого раздела широко раздвинуло бы границы изложе­ния темы. У нас цель иная — она не в детализации обширного круга вопросов, а в осмыслении их в общетеоретическом аспек­те, приходится удовлетвориться уяснением только лексического и отчасти морфологического подходов к изучению проблемы.

Поэтическая лексика и поэтическая морфология имеют дело со словом как отдельной единицей художественного содержания, но значение поэтического слова в фольклоре всегда остается про­должением и развитием общепринятого. В связи с уяснением это­го обстоятельства будет уместным напомнить некоторые из поло­жений лингвистики.

В. В. Виноградов писал: «Под лексическим значением слова обычно разумеют его предметно-вещественное содержание, оформ­ленное по законам грамматики данного языка и являющееся эле­ментом общей семантической системы словаря этого языка»⁸. Уче­ный продолжал: «...не все значения слов однородны и однотип­ны», «...есть качественные различия в структуре разных видов лексических значений»⁹. В системе значений слов Виноградов вы­делил «значения прямые, номинативные, как бы непосредственно направленные на «предметы», явления, действия и качества дей­ствительности (включая сюда и внутреннюю жизнь человека) И отражающие их общественное понимание». Номинативные значе­-

ния слова — опора и «фундамент всех других его значений и при­менений»¹⁰. Номинативные значения слова Виноградов назвал «свободными» в том смысле, что функционирование этих значений не ограничено, «не связано узкими рамками тесных фразеологи­ческих сочетаний»¹¹. Таково, к примеру, слово пить — допусти­мы сочетания: пить воду, пить квас, пить вино, пить чай и пр.

Свободных значений у слова может быть несколько: шапка в значении убора и в значении общего заголовка для нескольких статей. Виноградов отметил «производность», вторичность некото­рых номинативных значений и подчеркнул, что их не следует сме­шивать с теми, которые обусловлены метафорической образнос­тью. Два или больше свободных номинативных значений могут совмещаться в одном слове, но такими их можно считать, если одно из значений является основным, а другие производными.

Свободные номинативные значения слов могут стать опорой, «исходными пунктами» для возникновения синонимических ря­дов — слов со своими значениями. Каждое из входящих в сино­нимический ряд эмоционально окрашено, значение его фразеоло­гически связано, ограничено в употреблении: таково слово облечь (как синоним к одеть) в синонимическом ряду облечь властью, облечь доверием, облечь полномочиями. Очевидна зависимость экспрессивно-синонимических значений многих таких слов от их отношения к номинативному значению опорного слова.

При интерпретации лексического значения слова Виноградов особо отметил, что связи значений слов, как и способы их сочета­ния в речи, «определяются внутренними семантическими законо­мерностями развития языковой системы». Заявляют о себе исто­рически сложившиеся «ограничения в правилах связывания зна­чений слов и в семантических сферах их употребления»¹². Многие значения слов замкнуты в определенные фразеологические контек­сты. Причину этого явления Виноградов с полным основанием ус­матривал в том, что язык «и в этой сфере» является продуктом разных эпох. В современной языковой системе многие слова могут вообще не иметь прямых номинативных значений и существуют в составе немногочисленных фразеологических сочетаний. Наблюда­ется решительное ограничение семантических отношений.

В этой связи Виноградов предложил отличать фразеологи­чески несвободное значение слова от употребления слова в не­скольких фразеологических единствах, близких по смыслу¹³. Это разграничение очень важно для стилистики. Употребление

слов в том смысле, как оно охарактеризовано, обязывает при­знать, что оно либо след былых применений слова, либо резуль­тат его нового применения в индивидуальном, не вполне обычном контексте (во «фразеологическом окружении», по лексикологи­ческой терминологии): «При переносном или композиционно ос­ложненном применении слова в каком-нибудь из его основных значений возникают новые, своеобразные смысловые оттенки». Семантические «нюансы» не образуют самостоятельного значе­ния. Они летучи, изменчивы, иногда даже трудно уловимы. Они не свойственны общему языку, хотя и общепонятны¹⁴.

Следуя за классификацией Виноградова, назовем еще два типа лексических значений: «Своеобразный тип значений синтак­сически обусловленного характера формируется в словах, за ко­торыми закрепляется строго определенная функция в составе предложения». Таково значение слова молодец в разговорной фразе Она у нас молодец или значение слова Масленица в пого­ворочном выражении Не житье, а Масленица¹⁵. Особый тип зна­чений появляется у слов в результате конструктивной обусловлен­ности: значение бывает связано с определенной формой сочетаемо­сти слова с другими словами. Так, прямое номинативное значение слова плакаться конструктивно обусловлено связью с другими словами: плакаться на свою судьбу, плакаться на свои несчастья (значения нет, если нет других слов: просто плакаться нельзя)¹⁶.

Итак, помимо свободных значений (основного номинативно­го и номинативно-производного) слова обладают значениями, фразеологически связанными (слова синонимического ряда), зна­чениями, синтаксически обусловленными, конструктивно органи­зованными. Очевидно, что вся эта классификация имеет целью — уяснить социальную коммуникативную функцию речи и харак­тер отношений слов друг к другу в системе языка. Общеприня­тые значения слов четко отделены от значений, какими слова прихотливо наделяются в художественном произведении.

Лексикологический подход, однако, по-своему определяет и направленность анализа слова как элементарной единицы поэтико-стилистического разбора¹⁷. Приведем соответствующие соображения профессора Б. А. Ларина из статьи «О разновидностях художественной речи» (1922). Ларин писал: «Исследование литературного языка стоит на грани лингвистики и науки о лите­ратуре». Предметом изучения делается «эстетика языка»¹⁸. Не отвергая важности изучения значений слов («орфографическими

словами и общими значениями ни на какой стадии работы обой­тись нельзя»), Ларин отмечал: «Здесь нельзя упускать из виду эстетический объект, то есть помимо реального и логического со­держания речи — весь ее психический эффект и главным обра­зом именно обертоны смысла»¹⁹. Цель эстетического анализа уче­ный определял для себя следующим признанием: «Я попытаюсь обнаружить семантические обертоны, то есть те смысловые эле­менты, которые нами воспринимаются, но не имеют своих зна­ков в речи, а образуются из взаимодейственной совокупности слов»²⁰. Ларин именовал совокупность семантических обертонов «комбинаторными приращениями» и связал их образование со всем целым фразы, даже с сочетанием периодов в пределах гла­вы художественного произведения; существуют и оттенки, воз­никающие «из законченного литературного целого»²¹.

Система идей Ларина обнаружила плодотворность в конкрет­ном приложении к анализу художественного текста. В особенно­сти наглядно подход продемонстрирован при изучении словоупот­ребления и лексики у А. П. Чехова. В записных книжках писа­теля исследователь отметил фразу, заготовленную впрок для какого-то рассказа или повести про человека с неудавшейся жиз­нью: «У него ничего не было за душой, кроме воспоминаний ка­детской жизни». Ларин писал: «Из слов самых обыденных, тра­диционных, воспользовавшись для метафоры разговорным оборо­том, стертым, как медная монета, Чехов сделал поразительную по пластичности, выпуклости и лаконизму характеристику персона­жа». «У него ничего... за душой» — так говорили о бедном чело­веке, не оставляющем никакого наследства после смерти (в этом буквальный смысл выражения «за душой»). У Чехова не только речь идет о том, что никакого следа после себя не оставит такой человек, но и о том, что в своем жизненном («душевном») опыте он не приобрел ничего, кроме воспоминания о школьном (в ка­детском корпусе) времени. А дальше застой, пустота»²².

Из изложенного следует, что стилистика литературно-худо­жественной речи (в том числе и фольклорной) выявляет семанти­ческие обертоны слов в составе фраз и всего целого произведения, устанавливает смысловые «приращения», возникающие в речевом контексте. Это те значения, которые появляются у слов помимо прямых номинативных значений, значений номинативно-произ­водных, значений, возникающих при включенности слов в сино­нимический ряд, и всех остальных обычных значений. Однако мы

могли убедиться в том, что ученые судили о художественных зна­чениях слов, приняв «фоном» ординарные их значения.

Приступая к освещению проблем устно-поэтической лексики и морфологии, необходимо с самого начала отметить, что в фоль­клоре наблюдаются устойчивые группы или даже ряды слов с не­изменно повторяющимися значениями — при этом значения над­страиваются над их общепринятым смыслом. Из границ соот­ветствующих лексического и морфологического значений язык фольклора не выходит. Казалось бы, возникает неразрешимое противоречие, но оно устраняется тем, что речевая стереотипия во всех случаях удерживает в себе образно-поэтическую специфи­ку. Как же это происходит? Обратимся к материалу.

В Указателе к «Онежским былинам» Н. В. Васильев зафикси­ровал частое употребление слова береза. Оно присутствует в ряде смысловых контекстов, каждый из которых показателен.

Как не белая береза к земле клонится,

Приклоняется сын к матери,

Молодые Лука Петрович дворянский сын...

(Королевичи из Крякова, стб. 1280)²³

Не белая березка к земли клонится,

Еще кланяется сын да своей матушке.

(Добрыня и Алеша, стб. 735)

Былины — разные и записаны от разных певцов, а образ кло­нящейся к земле белой березы (березки) повторен с одним и тем же значением — слезной просьбы и сыновней покорности.

Клонящаяся к земле береза (во множественном числе) встре­чается еще раз в былине «Добрыня и Алеша», но в контексте, который на первый взгляд как будто не выделяет страдательно, го оттенка, но березки все же клонятся от вихря, поднятого богатырской скачкой:

Еще видли добра молодца сядучись,

А не видли удалого поедучись.

А й не пыль-та вспылела во чистом поли,

Еще белый березки к земле клонятся.

(Добрыня и Алеша, стб. 1018, а также — стб. 1020

В другом художественном контексте упоминание березы сопрягается с добавлением эпитета кудрявая, кудевастая, кудревастенькая и предшествует рассказу о выходе турицы (турихи) или встрече ее с турами (турятами). Эти случаи особенно многочисленны:

Ай из-под той белой березки кудреватыя,

Из-под чудного креста Леванидова,

Туда шло девять туров, девять молодыих

Да на встречу-то турам да родна матушка,

Гнедая туриха златорогая.

(Василий Игнатьевич и Бытага, стб. 1117)

Из-под белоей березки кудревастоёй Выходила турица златорогая

Со своими турамы со детушкамы.

(Василий Игнатьевич и Батыга, стб. 117)

Спод той ли спод березы кудреватыя Спод того ли спод креста Леванидова Выходило четыре тура да златорогиих...

(Василий Игнатьевич и Батыга, стб. 205)

Как из далеча было из чиста поля,

Из-под белыя березки кудревастыи,

Из-под того ли спод кустичка ракитова,

А и выходила-то турица златорогая,

И выходила-то турица со турятами...

(Василий Игнатьевич и Батыга, стб. 321)

Из-под белыя березки кудревастенькия,

Да из-под чудного креста да Левантинова,

Выходила тут турица златорогая

С молодима турами малыма детушками.

(Василий Игнатьевич и Батыга, стб. 633)

Из-под белые березки кудревастенькие,

Из-под чудного креста Деванделидова

Шло туто четыре гнедые туры,

Гнедые туры олени златорогие.

(Василий Игнатьевич и Батыга, стб. 1179)

Связь этой образности с упоминанием березы в качестве при­меты страдания и покорности станет очевидной, если принять во внимание сюжетный смысл встречи туров. Турица-мать объясня­ет молодым глупым турам-детушкам виденное, но не понятое ими чудо. Ходит по городовой киевской стене душа красна деви­ца, читает святую книгу — Евангелие и слезно плачет:

Она ведаёт над Киевом несчастьицо,

Она ведаёт над Киевом великое.

Наехал с восточной стороны жестокий и грозный Батыга. Быть Киеву разоренному, быть страданиям и гибели²⁴.

Небольшим видоизменением значения березы как элемента рас­сказа о бедах и печалях отмечено развитие темы в былине об Илье Муромце и Идолище. Из-под кудрявой березы протекает быстрая реченька — ехал тут с великой силой-ратью Батыга Батыгович:

Из-под той ли спод березки спод кудрявыя,

Протекала тут реченька быстрая.

(Илья Муромец и Идолище, стб. 129)

Речевой контекст и в этом случае связывает печаль и горе с образом березы (с присоединением образа текущей воды). И здесь устойчивый образно-стилистический стереотип не выходит из границ традиционного смысла, хотя и варьируется.

Прочность соединения образа березы и понятия печали, горя такова, что эпос выработал клишированную формулу, нередко повторяемую в запевах уже без связи с конкретной сюжетной темой. Былина о Соловье Будимировиче начинается так:

Из-под дуба, дуба сырого,

Из-под вяза, вяза спод черленого,

Из-под кустышка да спод ракитова,

Спод ты березы спод кудрявыя,

Из-под камешка было из-под белаго

Пала, выпадала мать Непра-река...

(стб. 172)

Таков и запев в былине о Добрыне и Алеше:

Из-под белыя березки кудреватыя,

Из-под чудна креста Леванидова,

Из-под святых мощей из-под Борисовых,

Из-под белого Латыря каменя,

Тут повышла, повышла-повыбежала,

Выбегала-вылегала матка Волга река...

(стб. 1090-1091)

Сам по себе подбор-сочетание разных образных клише свиде­тельствует об обретении каждым из них, в том числе и стилис­тической формулой о березе, относительной самостоятельности, но общий смысл традиционного упоминания березы (в соедине­нии с водой — Непрой-рекой, Волгой-рекой) в художественном контексте удерживается.

Остается заметить, что смысл клише не изменяется только при условии упоминания березы в соединении с определенным набором эпитетов: белая, кудревастая, кудреватая и близких. Достаточно появиться другим определениям: покляпая, славная — как возникает иное художественное значение.

—А сидит Соловей-то он да на семи дубах,

Это в восьмыи березищи покляпыи.

(Илья Муромец и Соловей-разбойник, стб. 300)

—Как у той ли у березы у покляпыя,

Да у той ли речки у Смородины,

У того креста у Леванидова,

Сидит Соловей розбойник Одихмантьев сын...

(Илья Муромец и Соловей-разбойник, стб. 440)

Сидит Соловей Рахманович Сидит у реченьки у Черныи У того дуба Леванидина,

У тоя березы покляпыи...

(Илья Муромец и Соловей-разбойник, стб. 621)

Стилистический стереотип становится показателем памятно­го места. Смысловое значение упоминания березы как дорожной приметы в особенности ясно из ответа Ильи Муромца на вопрос князя Владимира, каким путем богатырь ехал в Киев:

—Ехал мимо эту Грязь да мимо Черную,

Мимо славну реченьку Смородину,

Мимо славную березу-ту покляпую,

Мимо славный ехал Леванидов крест.