11.2. Трансформації об'єкта й ідеалу об'єктивності.

Проблема подолання розриву об'єкта і суб'єкта пізнання

Класична традиція європейської гносеології, що йде від Аристотеля і Декарта, вважає об'єктивність ідеалом знання. Цей ідеал має два вза-

224 Эйнштейн А. Физика и реальность. – М., 1965. – С. 62.

225 Там же. С. 228-229.

240

имосвязанных, но различных смысла. Во-первых, объективно знание, которое «совпадает» со своим объектом. Во-вторых, объективным считается знание, из которого устранено все, что в процессе его получения связано с субъектом и средствами его познавательной деятельности.

Опыт более поздних веков вынудил европейских мыслителей критически отнестись ко второму смыслу объективности. Так понимаемую «объективность» Э. Гуссерль называл «овнешнением» знания, превращением его в нечто утратив­шее свои корни и отчужденное от человека, предстающее перед ним как извра­щение его собственной духовности, как посмертная маска убитого им самим предмета познания. Овнешненное знание есть плод «натурализма» и «объекти­визма» – двух наименований для одного и того же представления о знании как о чем-то способном вести полноценное существование, будучи отделенным от человека, его целей и ценностей.

Как было отмечено Э. Гуссерлем, а вслед за ним многими критиками «наи­вного» или «метафизического реализма» (Х. Патнем, Б. ван Фрассен и др.), имен­но «объективистская» установка в конечном счете ведет к скептицизму и край­нему субъективизму в теории познания. Утверждения о существовании объек­тов (онтологические высказывания) зависят от определенной концептуальной системы: например, одна фундаментальная физическая теория говорит о суще­ствовании «корпускул» или «частиц», другая помещает на место этих объектов «поля». «Постулировать же множество объектов «как таковых», Кирпичей Ми­роздания или чего-то в этом роде, существующего в абсолютном смысле, безот­носительно к нашему рассуждению, а также понятие истины как «соответствия» этим объектам – значит попросту возрождать давно рухнувшее здание традици­онной метафизики», – пишет Х.Патнем²²⁶ Оторвав знание от процесса его по­лучения, научную методологию – от ценностно-целевых ориентиров, такая воз­рожденная метафизика утрачивает возможность сопоставления знания с «объектом-самим-по-себе». Объективность становится рекламной вывеской над входом в самые различные и даже противоположные по содержанию «концептуальные схемы» и «понятийные каркасы». Если интерпретировать выбор между этими «схемами» как произвольный, волевой акт субъекта, это дает аргументы крити­кам науки, усматривающим в ней не оплот объективности и рациональности, а убежище и опорную базу утонченного субъективизма и скептицизма. Э. Гуссерль придавал этому серьезное значение как одному из оснований «кризиса европейской цивилизации», захваченной потоком безверия и сомнений в воз­можностях Разума.

Классическое естествознание отождествляет объективность и объектность, предполагая, что к объективности ведет лишь только объектный способ рассмотрения вещей. В определенные периоды истории идеал объективности знания казался несовместимым с учетом субъективных характеристик. Природа человека рассматривалась не только как носитель lumen naturale²²⁷, но и как то, что способно гасить естественный свет разума, и потому мыслители Нового времени мучительно искали гарантий, что этот свет не только не угаснет, но будет светить все ярче, прорывая тьму незнания.

226 Цит. по: Порус В.П. Эпистемология: некоторые тенденции // Вопросы философии. – 1997. -.№2.

227 Как уже было сказано, сильное влияние на формирование этого идеала оказали религиозные представления об испорченности человеческой природы, обуреваемой аффектами и сбиваемой с пути истины свободной и греховной волей.

241

Потребовалось длительное и трудное эволюционирование всего мировоззренческого комплекса, самих ду­ховных основ культуры, чтобы разрыв между объективностью и субъективнос­тью мог быть хотя бы частично преодолен, чтобы философия вместе с наукой осознали взаимную обусловленность этих понятий.

Развитие науки в ХХ в. выявило уязвимость «натуралистического объек­тивизма», причем самый чувствительный удар был нанесен самой «натуралис­тической» наукой – физикой. Исследование микромира с его квантовыми зако­номерностями показало, как писал В. Гейзенберг, что «в сферах опыта, кото­рые расположены далеко за пределами повседневности, упорядочение чувственного восприятия по образцу «вещи-в-себе», или, если хотите, «предме­та» уже не может быть осуществлено и что, таким образом, выражая это про­стой формулой, атомы уже не являются вещами или предметами»²²⁸. Объекты физики микромира «суть составные части ситуаций наблюдения, обладающие высокой объяснительной ценностью при физическом анализе явлений»²²⁹.

Таким образом, В. Гейзенберг был первым, кто показал, что в общем слу­чае разделение субъекта и объекта его наблюдения невозможно²³⁰. Квантовая механика дала первые наглядные и неопровержимые доказательства о включён­ности человека в качестве активного элемента в не только в процесс познания, но и в единый мировой эволюционный процесс. Познающий субъект не отделен от предметного мира, а находится внутри него. Мир раскрывает свои структу­ры и закономерности благодаря активной деятельности человека в этом мире. Только тогда, когда объекты включены в человеческую деятельность, мы мо­жем познать их сущностные связи.

Развитие науки показало, что исключить субъективное вообще из позна­ния полностью невозможно, даже там, где «Я», субъект играет крайне незначи­тельную роль²³¹. С появлением квантовой механики возникла «философская проблема, трудность которой состоит в том, что нужно говорить о состоянии объективного мира, при условии, что это состояние зависит от того, что делает наблюдатель»²³². В результате существовавшее долгое время представление о материальном мире как о некоем «сугубо объективном», независимом ни от какого наблюдения, оказалось сильно упрощенным. На деле практически не­возможно при построении теории полностью отвлечься от человека и его вме­шательства в природу, тем более в общественные процессы.

Поэтому, строго говоря, любые явления нельзя рассматривать «сами по себе» в том смысле, что их познание предполагает присутствие субъекта, человека. Стало быть, не только в гуманитарных науках, но «и в естествознании предметом ис­следования является не природа сама по себе, а природа, поскольку она подлежит человеческому вопрошанию, поэтому и здесь человек опять-таки встречает само­го себя»²³³. Без активной деятельности субъекта получение истинного образа пред­мета невозможно.

228 Гейзенберг В. Шаги за горизонт. – М., 1987.

229 Там же. С. 261-262.

230 «Печать субъективности лежит на фундаментальных законах физики» (А. Эдингтон), «субъект и объект едины», между ними не существует барьера (Э. Шредингер), «сознание и материя явля­ются различными аспектами одной и той же реальности « (К. Вайцзеккер) и т.п. А Луи де Бройль полагал, что квантовая физика вообще «не ведет больше к объективному описанию внешнего мира» – вывод, выражающий крайнюю позицию по рассматриваемой проблеме.

231 Стремление классической науки исключить из научного исследования эмоциональность, пред­рассудки и интеллектуальную предубежденность ученых противоречит простым истинам психо­логии.

232 Борн М. Физика в жизни моего поколения. – М., 1963. – С.81.

233 Гейзенберг В. Шаги за горизонт. – М., 1987. – С. 301

242

Более того, мера объективности познания прямо пропорцио­нальна мере исторической активности субъекта. Однако последнюю нельзя абсо­лютизировать, так же как и пытаться «устранить» из познания субъективный момент якобы «в угоду» объективному. Недооценка, а тем более полное игнори­рование творческой активности субъекта в познании, стремление «изгнать» из процесса познания эту активность закрывают дорогу к истине, к объективному отражению реальности.

Новое осмысление объективности знания через включение в арсенал раци­ональности интуиции и других «нетрадиционных» характеристик познаватель­ной деятельности влечет за собой дальнейший системный анализ взаимоопреде­лений этих характеристик и, наконец, объединение гносеологических и социо­логических «концептуальных схем» в единую теорию познания.

Воспроизведя объект в формах своей деятельности, субъект всегда выра­жает так или иначе свое отношение к нему, свой интерес и оценку. Так, несмот­ря на самые строгие и точные методы исследования, в физику, по словам М. -Борна, проникает «неустранимая примесь субъективности». Анализ квантово-механических процессов невозможен без активного вмешательства в них субъекта-наблюдателя. Поскольку субъективное пронизывает здесь весь про­цесс исследования и в определенной форме включается в его результат, это дает «основание» говорить о неприменимости в этой области знания принципа объектности.

Действительно, поведение атомных объектов «самих по себе» невозможно резко отграничить от их взаимодействий с измерительными приборами, со сред­ствами наблюдения, которые определяют условия возникновения явлений. Од­нако развитие наук показало, что «исследование того, в какой мере описание физических явлений зависит от точки зрения наблюдателя не только не внесло никакой путаницы или усложнения, но, наоборот, оказалось неоценимой путе­водной нитью при поиске основных физических законов общих для всех наблюдений»²³⁴.

«Неклассическая» научная рациональность отказывается от принципов классической науки, которая исходила из относительности объекта к средствам, операциям и методам познавательной деятель­ности. Она утверждает, что не элиминация, а экспликация этих средств выступает как условие истинности знаний. Конечно, эксп­ликация – не самоцель рациональности, да она и не гарантирует от скептических выводов. Связь субъективного и объективного в зна­нии более глубокая. Научное познание включает в себя программу условий, поддающихся проверке и репродукции, при которых осу­ществляется познание его предмета; но эта программа, как и постро­ение предмета в соответствии с ней, должна раскрывать собствен­ную природу предмета, а не произвольный замысел исследователя.

Собственно, все наиболее значительные достижения науки XIX и ХХ вв. вели к этой очевидности. Однако решающие перемены в гносеологическом ос­мыслении научного познания произошли тогда, когда в сферу науки были вклю­чены такие объекты, как саморазвивающиеся сложные системы, взаимосвязи и взаимопереходы между ними. К числу таких систем относятся не только био­сфера, метагалактика, но и Земля как система геологических, биологических и

234 Бор Н. Атомная физика и человеческое познание. – М., 1963. – С. 98.

243

техногенных процессов, природно-социальные комплексы, в которые включен че­ловек (биотехнология, экология, информатика, социокультурная сфера и т.п.).

В современной методологической литературе²³⁵ всё более склоняются к вы­воду о том, что если объектом классической науки были простые системы, а объектом неклассической науки – сложные системы, то в настоящее время вни­мание ученых всё больше привлекают системы, характеризующиеся открытос­тью и саморазвитием.

Таким образом, изменения в понимании объекта научного познания имеют двоякий характер. Во-первых, расширяется и усложняется объектная сфера науки за счет включения в нее новых объектов, значительная часть которых сама является порождением научно-тех­нологического развития (например, системы «искусственного интел­лекта», биотехнологические и социотехнические структуры). Впро­чем, при более пристальном взгляде оказывается, что речь идет не о простом расширении объектного мира, а о его радикальном «очело­вечивании», о новой систематизации природных характеристик, в результате которой человек входит в картину мира не как вещь, наряду с прочими вещами, и даже не просто как активный участник природных процессов, а как системообразующий принцип, как на­чало всех координат и исходный пункт всякого знания о мире. Это и значит, во-вторых, что мышление о таких объектах (о таком мире) неразрывно связано с характеристиками познающего субъекта: сред­ствами познания, целями и ценностями, которыми руководствуется человек и которыми ориентирован сам процесс познания.

А это требует новой методологии их познания. Научное исследование – не монолог, а диалог с природой. А это значит, что «активное вопрошание приро­ды» есть лишь неотъемлемая часть её внутренней активности. Тем самым объек­тивность в современной науке обретают более тонкое значение, ибо научные ре­зультаты не могут быть отделены от исследовательской деятельности субъек­та. «Открытый современной наукой экспериментальный диалог с природой, – писали И. Пригожин и И. Стенгерс, – подразумевает активное вмешательство, а не пассивное наблюдение. Перед учеными ставится задача научиться управлять физической реальностью, вынуждать её действовать в рамках «сценария» как можно ближе к теоретическому описанию»²³⁶. При этом подчеркивается, что в мире, основанном на нестабильности и созидательности (а современный мир именно таков), человечество опять оказывается в самом центре мироздания. И это не отход от объективности, а все более полное приближение к ней, ибо она открывается только в процессе активной деятельности людей.

Многие исследователи считают, что мало связать субъективность с объек­тивностью. Нужно еще наполнить субъективность социальным содержанием. А это значит, что в проблемное поле гносеологии должны войти проблемы куль­турной детерминации объектов познания, проблемы трансляции знаний и комму­никации между субъектами познания, многосложные взаимозависимости между деятельностью людей и ее культурно-историческим контекстом.

235 См., например: Проблемы методологии постнеклассической науки. М., 1992; Степин В.С., Куз­нецова Л.Ф. Научная картина мира в культуре техногенной цивилизации. – М., 1994.

236 Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса: Новый диалог человека с природой. – М., 1986. – С. 84.

244

Должна быть прямо поставлена проблема определения круга эпистемологических ценностей, в котором ценность истины по определению не могла бы противопоставляться ценности жизни.

Таким образом, развитие науки ХХ в. – как естествознания, так и обществознания – убедительно показывает, что независимого наблюдателя, способ­ного только пассивно наблюдать и не вмешиваться в «естественный ход собы­тий», просто не существует. Человека – «единственного наблюдателя», которо­го мы способны себе представить – невозможно вычленить из окружающего мира, сделать его независимым от его собственных действий, от процесса при­обретения и развития знаний. Вот почему многие исследователи считают, что сегодня наблюдается смыкание проблем, касающихся неживой природы, с воп­росами, поднимаемыми в области социологии, психологии, этики.

Все это ведет к трансформации понятийного аппарата гносеологии и эпис­темологии, к трансформации представлений о рациональности. Теория рацио­нальности (научной рациональности) должна включить в свое рассмотрение единство (не декларируемое, а реальное) субъективности и объективности, дол­жна поставить во главу угла смысловую сопряженность этих понятий. Это дол­жно затронуть такие понятия, как «истинность», «факт», «теория», «метод», «адекватность целей и средств познания» и многие другие.

При этом важно отметить, что граница между субъектом и объектом ста­новится при этом условной, относительной, а сами эти категории образуют не бинарное отношение, а систему, элементы которой имеют смысл только во вза­имной зависимости друг от друга и от системы в целом. Такая система могла бы стать составной частью новой философской антропологии, видящей свою пер­спективу в восстановлении утраченного некогда духовного единства человека с миром. Исследованием этих изменений и формированием новых проблемных полей, вероятно, будет характеризоваться развитие теории познания в ближай­шие десятилетия. На этот же путь стягиваются и те тенденции, которые связаны с изменениями в понимании субъекта познания. Так, в современных эпистемо­логических работах высказывается идея о необходимости понимания субъекта как «мыслительного коллектива». При этом категория «субъект» раскрывается с точки зрения трансцендентного, коллективного и индивидуального описаний, дополняющих друг друга. Ни одно из этих описаний, взятое отдельно, не явля­ется самодостаточным²³⁷. Более того, в гносеологии конца XX в. утверждается представление об ограниченности классического представления о познании как взаимоотношении субъекта и объекта. Необходимым элементом этого процес­са является ситуативный контекст.