4.2. Критерии научности.

Проблема демаркации

Довольно большое место в современной философии науки занимает про­блема демаркации (от англ. demarcation – разграничение) – проблема нахожде­ния критериев, которые позволили бы отделить науку, научное знание от нена­уки, от псевдонауки, от идеологии, от религии, от философии⁵².

Впервые четко зафиксировали эту проблему и попытались ее решить нео­позитивисты. При этом они исходили из того, что эмпирическая проверяемость

- один из важнейших и почти общепринятых критериев науки. Если в чувствен­ном опыте, в эмпирии невозможно указать какие-либо объекты, которые это понятие означает, то оно лишено значения, оно является пустым звуком. В XX в. у неопозитивистов это требование получило название критерия верификации: понятие или суждение имеет значение, если только оно эмпирически проверяемо, проверяемо в чувственном опыте. По их мнению, наука всегда стремится под­тверждать свои гипотезы, законы, теории с помощью эмпирических данных (фак­тов наблюдений, экспериментов).

Во многих ситуациях этот критерий позволяет в первом приближении от­делить научные суждения от спекулятивных конструкций, псевдонаучных уче­ний и шарлатанских апелляций к таинственным силам природы⁵³. Однако он

⁵¹ Здравый смысл – это представления людей о природе, обществе и самих себе, складывающиеся под воздействием их повседневного жизненного опыта и общения. Мир впервые предстает в сознании человека в формах и понятиях здравого смысла.

⁵² Почему это важно? Наука пользуется в обществе заслуженным авторитетом, и люди доверяют знанию, которое признается «научным». Они считают его достоверным и обоснованным. Но вполне вероятно, что далеко не все, что называется научным или претендует на этот статус, на самом деле отвечает критериям научности. Это могут быть, например, скороспелые, «некачественные» гипотезы, которые их авторы выдают за вполне доброкачественный товар. Это могут быть «теории» людей, которые настолько увлечены своими идеями, что не внемлют никаким критическим аргументам. Это – и внешне наукообразные конструкции, с помощью которых их авторы объясняют строение «мира в целом» или «всю историю человечества»; и идеологические доктрины, которые создаются не для объяснения объективного положения дел, а для объединения людей вокруг определенных социально-политических целей и идеалов. Наконец, это многочисленные учения парапсихологов, астрологов, «нетрадиционных целителей», исследователей неопознанных летающих объектов, духов египетских пирамид, Бермудского треугольника и т.п. – то, что обычные ученые называют паранаукой или псевдонаукой.

⁵³ Когда парапсихолог, астролог или «целитель» вещает о «биополях», «силах Космоса», «энергетиках», «аурах» и т.п., то можно спросить – а есть ли, собственно говоря, нечто эмпирически фиксируемое, так или иначе наблюдаемое, что стоит за этими словами? И если выясняется, что ничего такого нет, а, стало быть, все эти слова лишены значения, они бессмысленны с научной точки зрения.

74

начинает давать сбои в более тонких случаях. Например, когда мы имеем дело с ненаблюдаемыми объектами науки (например, электрон, атом, кварк и т.п.). В камере Вильсона мы видим не движение электрона, а то явление, которое путем теоретического истолкования осмысливаем как его траекторию.

Наиболее последовательно попытался доказать ограниченность эмпирической проверяемости К. Поппер⁵⁴, настаивая на отказе от поисков абсолютно достоверной основы познания. Критерием демаркации науки и не-науки, по его мнению, является не критерий верификации, а критерий фальсификации – прин­ципиальная опровержимость любого утверждения, относимого к науке. Чем в большей степени теория подвержена возможности ее опровержения, тем боль­шую ценность, с точки зрения этого принципа, она имеет для науки. Если тео­рия устроена так, что ее невозможно опровергнуть, то она стоит вне науки. Именно неопровержимость психоанализа, астрологии и т.п., связанная с рас­плывчатостью их понятий и умением их сторонников истолковывать любые фак­ты как не противоречащие и подтверждающие их взгляды, делает эти учения ненаучными.

Настоящая же наука не должна бояться опровержений: рациональная кри­тика и постоянная коррекция фактов является сутью научного познания. Опи­раясь на эти идеи, Поппер предложил весьма динамичную концепцию научного знания как непрерывного потока предположений (гипотез) и их опровержений. Подлинно научные теории должны допускать рискованные предсказания, т.е. из них должны выводиться такие факты и наблюдаемые следствия, которые, если они не наблюдаются в действительности, могли бы опровергнуть теорию. Развитие науки он уподобил дарвиновской схеме биологической эволюции. Постоянно выдвигаемые новые гипотезы и теории должны проходить строгую селекцию в процессе рациональной критики и попыток опровержения, что со­ответствует механизму естественного отбора в биологическом мире. Выживать должны только «сильнейшие теории», но и они не могут рассматриваться как абсолютные истины. Все человеческое знание имеет предположительный харак­тер, в любом его фрагменте можно усомниться, и любые положения должны быть открыты для критики.

Осознание ограниченности критериев верификации и фальсификации при­вело к формированию так называемого парадигмального критерия (Т. Кун). В каждой науке существует одна (иногда несколько) парадигма, которой в опре­деленный период придерживается научное сообщество и, опираясь на которую, отделяет научное знание от ненаучного. Парадигмой в концепции Куна называ­ется совокупность фундаментальных теоретических принципов, законов и пред­ставлений, образцов выполнения исследований, методологических средств, кото­рые принимаются всеми членами научного сообщества. Парадигма задает общий контур решения проблемы, а ученому остается показать свое мастерство и изоб­ретательность, решая частные и конкретные проблемы (решая «головоломки»)⁵⁵.

Например, в рамках механистической парадигмы научная рациональность идентифицировалась с механистическим пониманием природы, с возможностью

⁵⁴ Поппер пытался доказать это, ссылаясь на такие общеизвестные и влиятельные учения, как марксизм и психоанализ. И Маркс, и Фрейд считали свои теории научными, таковыми их считали и их многочисленные последователи. Нельзя отрицать и того, что многие выводы этих учений подтверждались – верифицировались – эмпирическими фактами: реально наблюдаемым ходом социально-экономических процессов в одном случае, клинической практикой – в другом. Но все же нашлось немало ученых и философов, которые интуитивно ощущали, что эти теории нельзя без оговорок зачислять в разряд научных.

⁵⁵ Об этом подробнее в разделе «Теоретические модели развития научного знания».

75

построения механистических объяснительных моделей. И напротив, невоз­можность вписывания каких-либо представлений в канонизированную картину мира рассматривается как однозначный показатель нерациональности и/или ненаучности таких представлений. Это дает основания считать псевдонаучны­ми те знания и убеждения, которые не соответствуют господствующей в данную эпоху научной рациональности. К такого типу знаниям в ХХ веке относят алхи­мию, астрологию, парапсихологию и т.п.⁵⁶.

Однако мы вынуждены отметить, что попытки установить «демаркацию» между наукой и не-наукой не увенчались успехом. Дело не в том, что философы, занимавшиеся этим делом, были недостаточно изобретательны или проница­тельны, а в том, что поиски критерия демаркации заводят в логический круг: чтобы определить границы научной рациональности, нужны критерии, кото­рые не могут быть установлены до того, как эти границы будут проведены. На­верное, всю историю философии науки в ХХ столетии можно было бы изобра­зить как серию попыток разорвать этот круг, но, кажется, только сейчас прихо­дит понимание, что лучше не попадать в него, избирая иные пути гносеологических исследований.

Отталкиваясь от «демаркационизма», легко впасть в противоположную край­ность: поставить границы научного познания в слишком прямую зависимость от вненаучных факторов (неисчерпаемый резервуар которых обычно называют «культурным контекстом»). Стратегия антидемаркационизма выглядит заман­чиво: вместо непреодолимых барьеров исследовать проницаемые мембраны, ско­рее соединяющие, чем разъединяющие науку и прочие виды духовной и практи­ческой деятельности. Но как реализовать эту стратегию? Не превратится ли «ра­циональность без берегов» в зыбкую топь? Это было бы неминуемо, будь такая стратегия сведена к примитивному релятивизму. Но релятивизм не хочет быть примитивным, то есть откровенным. Чаще он принимает завуалированные фор­мы, а иногда привлекает сторонников звонкими лозунгами. Например, П. Фейерабенд, развенчивая миф об Универсальном Методе и Единой Рациональнос­ти, призывал к «методологическому анархизму» и связывал это с необходимос­тью остановить духовное вырождение и подавление свободы. Идея жесткого метода или жесткой теории рациональности, – заявлял он, – покоится на слиш­ком наивном представлении о человеке и его социальном окружении. Если иметь в виду обширный исторический материал и не стремиться «очистить» его в уго­ду своим низшим инстинктам или в силу стремления к интеллектуальной безо­пасности до степени ясности, точности, «объективности», «истинности», то вы­ясняется, по мнению Фейерабенда, что существует лишь один принцип, кото­рый можно защищать при всех обстоятельствах и на всех этапах человеческого развития, – «допустимо все» («anything goes»).

Возвращаясь к вопросу о причинах усиления в современной культуре ненауч­ных знаний и антисциентистских настроений, следует обратить внимание на те факторы и причины, которые способствуют этому. Развитие теоретического знания, усложнение используемых методик и становление специализированных языков науки, привело к осознанию иллюзорности надежд на достижение уче­ным полного знания «обо всём». Узкая специализация приводит к тому, что сегодня даже специалисты, работающие в рамках одной дисциплины, воспри­нимают окружающий мир по-разному. Например, физик, исследующий макро-

⁵⁶ Псевдонаучное научное знание в современной культуре. Материалы «круглого стола» // Воп­росы философии. – 2001. – №6.

76

механические системы, может не понимать результат, относящийся к поведе­нию микрочастиц. Кроме того, теоретизация научного поиска приводит к по­стоянно растущему разрыву между мышлением и знанием специалиста – теоре­тика и так называемым здравым смыслом. Стремление упростить представле­ние о чрезвычайно сложных структурах научной деятельности, наглядно изобразить теоретические конструкты, перевести текст с языка профессиональ­ного сообщества на языки обыденной коммуникации, существенно меняет смыс­ловые аспекты транслируемого сообщения. При этом, чем абстрактнее модель, тем больше искажений возникает при попытках найти для нее наглядно-образ­ный эквивалент.

Еще А. Эйнштейн обратил внимание на трудности, с которыми сталкивается любой популяризатор, стремящийся сделать сложную теоретическую концепцию доступной для всех. Читателям при этом предлагаются ее поверхностные аспек­ты, смутные намеки, создающие впечатления понятности. Так формируется весь­ма обширный слой людей, носителей «полузнания», которое бывает гораздо опас­ней простого незнания. Некритически усваивая сведения, заимствованные из раз­ных источников. вырывая их из реального контекста и произвольно соединяя в причудливые конструкции, такие люди оказываются чрезвычайно агрессивными, не допуская и мысли что они могут быть не правы. В результате возникают «фан­томные» концепции⁵⁷, широко распространяемые средствами массовой информа­ции в силу своей экзотичности, а значит, и сенсационности.

Таким образом, попытка найти единый, неизменный и универсаль-• ный критерий научности наталкивается на значительные трудности. Предполагается, что наряду с критериальным подходом к определе­нию научной рациональности, необходим «критико-рефлексивный подход», состоящий в том, что любые критериальные системы мо­гут быть изменены и перестроены. Самотождественность науки оп­ределяется не в одноразовом проведении неких «демаркаций», а в постоянном процессе сопоставлении критериев рациональности с реальной практикой науки⁵⁸.