Часть Vlll. Приложение

если бы не тот факт, что слова, ключевые для этих рассуждений, — душа и общение — в самом деле выдающиеся черты русского языка и русской повседневной речи. Нужно также отметить, что отрицательное отношение к «внешней искусственной вежливости» отражено не только в частых критических замечаниях русских писателей о западной Европе, но также в роли, какую играют в русской речи такие положительные слова, как искренний и искренность и соответствующие им отрицательные слова, вроде напускной, фальшивый, ложный, фарисейство и тому подобные.

Говоря о русских сатирических описаниях западноевропейской «поверхностной вежливости», якобы «неправдивой, неискренней и притворной», Светлана Бойм, автор книги «Common Places: Mythologies of Everyday Life in Russia», пишет:

«Качества, которые Достоевский любил и рассматривал как уникально русские, это „чистосердечность" и „искренность" [sincerity]. Вопрос такой: в чем русская искренность [sincerity] отличается от западной? Есть ли у нее другая история или, может быть, она отрицает историю? Сопоставительное изучение искренности [sincerity] как научная дисциплина еще не существует» [Воут 1994: 99].

Но на самом деле не может быть «сравнительного изучения» «sincerity», так, как и не может быть сравнительного изучения «искренности», потому что sincerity — это английское слово, в котором выражено англосаксонское понятие, тогда как искренность — русское слово, в котором выражено русское понятие. То, что и возможно, и нужно — это сопоставительное изучение разных культурных скриптов, сформулированных в универсальных понятиях. Вопрос об отношении между культурой и историей, конечно, тоже важен, и он тоже может плодотворно исследоваться в рамках модели культурных скриптов.

Мы уже видели, что поляризованный характер русского скрипта о «правде» можно связывать с дуалистическими моделями русского православия. Точно так же русскую культурную установку на «общение» можно связывать с ролью «соборности» в православии (см. об этом [Bulgakov 1976]). Русская «душа» — это не просто душа одного отдельного человека, но «душа», которая возникает и которая живет в общении с другими людьми. Как это выразил Пастернак в романе «Доктор Живаго», «человек в других людях и есть душа человека».

А. Вежбицка (Канберра). Русские культурные скрипты...

497

Русские писатели часто противопоставляли вездесущую русскую «душу» тому, что им представлялось западным «бездушием»; они также часто противопоставляли русскую любовь к «правде» тому, что они рассматривали как западный культ разума. Анджей Валицки в книге «History of Russian Thought» резюмирует такие взгляды следующим образом:

«Естественный разум, или способность к абстрактному мышлению, — это только одна из умственных способностей, и совсем не самая высокая: ее одностороннее развитие обедняет человеческие способности к непосредственному интуитивному пониманию правды. Только вера (...) может обеспечить цельность души. (...) Западное мышление повсюду заражено неизлечимой болезнью рационализма» [Walicki 1979: 103].

Подозрительное отношение к «рационализму» тесно связано с любовью к таким ценностям, как «душа», «общение» и «правда».

11. Заключение

Итак, как я пытаюсь показать в этой работе, «душа» связана в русской культуре с «правдой», и оба эти понятия в некотором смысле противопоставлены «разуму» как органу «абстрактного мышления». Нужно еще раз подчеркнуть, что «правда», о которой здесь идет речь, — не абстрактная и безличная правда, а правда, которая процветает в человеческой речи, в искреннем общении людей не с «открытым умом» («an open mind» — выражение, не существующее в русском языке), а с «открытой душой» («an open soul» — выражение, не существующее в английском языке), то есть душой, открытой для других людей.

В романе Солженицына «В круге первом» майор внутренних дел Адам Ройтман, у которого карьера на службе не потушила интерес к науке, разговаривает с заключенным Рубиным, который работает над трудной задачей по прикладной фонетике:

— Лев Григорьич! Я сгораю от любопытства — что вы выяснили??

Это не только не было начальническим требованием, но сказано просительно, как если бы Ройтман боялся, что Рубин откажется поделиться. В минуты, когда душа Ройтмана открывалась, он был очень мил... [Солженицын 1968].

498