8. Жуковский как поэт-переводчик

Обладая выдающимся искусством перевода, Жуковский ввел в культурный оборот нашей страны лучших поэтов Англии (Грея, Томсона, Голдсмита, Скотта, Саути, Байрона, Т. Мура), Германии (Бюргера, Гёте, Шиллера, Гебеля, Фуке, Уланда), Франции (Лафонтена, Парни), Греции (Гомера), Персии и таджикского народа (Фирдоуси), Рима (Вергилия) и других стран. Поэт исходил из убеждения, что «переводчик, уступая образцу своему пальму изобретательности, должен необходимо иметь одинаковое с ним воображение, одинаковое искусство слога, одинаковую силу в уме и чувствах». И, верный себе, он избирал для переводов лишь тех поэтов и те их произведения, которые в той или иной мере были ему идейно-эстетически созвучны. В связи с этим, как правило, предпочтение отдавалось романтикам. Ценя идейно-художественную точность, Жуковский в то же время всегда оставался творческим переводчиком. Это ему принадлежит афоризм: «Переводчик в прозе есть раб; переводчик в стихах — соперник» («О басне и баснях Крылова»).

«Сельское кладбище» (перевод элегии английского поэта Томаса Грэя) можно считать подлинным началом литературной деятельности Жуковского. Элегия принесла Ж. успех у читателей и широкую известность. В центре элегии – мотив благородства и высоких нравственных достоинств поселенцев в противовес суетному тщеславию богатых и знатных вельмож, она начинается с описания наступающего вечера, затем воссоздается картина сельского кладбища. На нем поэт предается меланхолическим размышлениям, взирая на могилы жителей села, с которыми он сравнивает жизнь заносчивых и знатных богачей, украшающих свои могилы импозантными памятниками, отражающими их суетность и тщеславие. Автор приходит к выводу о внесословной ценности человеческой личности. Мысли о смерти всех живущих на земле не колеблют сентиментально-романтической убежденности Жуковского, как и английского поэта Грея, в абсолютной оправданности бытия.

С 1807 по 1833 год Жуковский переводит наиболее созвучные ему произведения Шиллера (1759-1805): «Ахилл» (1812-1814), «Орлеанская дева» (1821), «Торжество победителей» (1828), «Жалоба Цереры» (1831), «Элевзинский праздник» (1833). В этих произведениях перед нами предстает не мятежник, отразивший идеи «Бури и натиска», а отвлеченный гуманист, покорный богу, проникнутый религиозными настроениями, предающийся печали и грусти. Но при всем том, по справедливому высказыванию Чернышевского, «благодаря переводам Жуковского он (Шиллер) стал наш поэт» (IV, 505).

С 1816 года Жуковский обращается к немецкому религиозно-идиллическому поэту Гебелю. Одновременно с Гебелем он начал переводить немецкого романтика Л. Уланда. В творчестве этого поэта ему оказались созвучными не идеи либерально-буржуазных, республиканских свобод, а воплощение стремлений к потустороннему миру ( «Сон», 1816), воспевание неизменного и вечного чувства любви ( «Утешение», 1818; «Алонзо», 1831; «Нормандский обычай», 1832), идиллическое изображение природы ( «Приход весны», 1831). Жуковского привлек могучий гений Байрона (1788-1824), властителя дум прогрессивной молодежи. В 1821-1822 годах им переведен «Шильонский узник». Избрав эту грустную повесть, поэт опустил в ней посвящение свободе ( «Сонет к Шильону») и пронизал ее религиозным чувством.

Переводческая деятельность Жуковского усиливается после 1825 года. При этом для переводов все чаще им избираются монументальные произведения. Повинуясь непреодолимому поэтическому обаянию Ундины, олицетворяющей водную стихию, Жуковский в 1831 году начал «рассказывать» стихами повесть Фуке и закончил ее в 1836 году. Творческое соперничество иногда принимало у Жуковского и форму «своевольства». По поводу «Рустема и Зораба» он писал Зейдлицу: «Мой перевод не только вольный, но своевольный, я многое выбросил и многое прибавил».

Оригинальность переводческой манеры Жуковского хорошо раскрыта им самим в письме к Гоголю от 6 (18) февраля 1848 года: «У меня почти все или чужое, или по поводу чужого — и все, однако, мое». Основным мотивом его соперничества с переводимым автором всегда (оставалось желание наиболее ярко выразить свойства данного произведения. Переводческое творчество Жуковского является, пожалуй, самым ярким примером того, как собственная поэтическая личность переводчика может воплощаться в перевод документов, определяя как его характер в целом, так и отклонения от подлинника, в частности. К.И.Чуковский приводит множество примеров подобных отклонений от подлинника, причиной которых явились такие качества Жуковского-поэта, как романтизм, пуританизм, его склонность к христианской морали, меланхолии и сентиментальности. Если Бюргер в «Леноре» пишет о брачном ложе, то Жуковский использует более смягченные варианты перевода «ночлег», «уголок», «приют». Одно лишь слово в авторском тексте могло послужить толчком для создания целого образа, о котором автор даже и не помышлял. Так, Людвиг Уланд использовал в тексте слово со значением «часовня». На этой основе Жуковский «пишет» целое полотно: «Входит: в часовне, он видит, гробница стоит; Трепетно, тускло над нею лампада горит». Такое «дополнение» переводимого автора, «развитие» созданных им образов представлялось самому В.А. Жуковскому вполне естественным и закономерным, особенно в его собственном переводческом творчестве. «Я часто замечал, писал он, что у меня наиболее светлых мыслей тогда, когда их надобно импровизировать в выражение или в дополнение чужих мыслей. Мой ум как огниво, которым надобно ударить об кремень, чтобы из него выскочила искра. Это вообще характер моего авторского творчества; у меня почти все или чужое, или по поводу чужого и все, однако, мое». Эти слова в полной мере относятся не только к авторскому творчеству Жуковского, но и к его переводческому творчеству.

В самом конце своей жизни Жуковский избрал для переводов «Одиссею» и «Илиаду». Обращаясь к этим произведениям, он противопоставлял современности (материализму, атеизму, революции) идеальную патриархальность древнего мира, усиливая наличие в нем любезной ему романтической меланхолии. Но объективное значение этих и других его переводов было более широкое — приобщение соотечественников, их литературы к мировой культуре.