Глава 2. Н. Н. Козьмин и дискуссия..

45

работа посвящена установлению значения монгольских социальных терминов, свидетельствующих о существовании феодализма у мон­голов (там же). Публикации последних лет жизни Владимирцова (например, его заметки о терминах nokiir, bekiu begiв "Докладах Академии наук" за 1929 — 1930 гг.) также должны были свиде­тельствовать об этом.

Однако после опубликования "Общественного строя монголов' стало ясно, что Козьмин оказался введенным в заблуждение. Кни­га академика Владимирцова была написана совсем в ином ключе и представляла крупный, основанный на разнообразных нарративных источниках труд об особенностях социально-политического строя средневекового монгольского общества. Времени на проработку "Монгольского кочевого феодализма у Козьмина было достаточ­но. Монография Владимирцова вышла во второй половине 1934 г., а книга Д'Оссона была сдана в набор в иркутскую типографию ОГИЗа 5 сентября 1936 г. Судя по ссылкам в тексте "Предис­ловия" к Д'Оссону на июльский номер "Большевика" за 1936 г., рукопись была передана издателю во второй половине лета. Сле­довательно, даже с учетом времени на пересылку книги из Ле­нинграда у Н. Н. Козьмина был достаточный срок на изучение работы Б. Я. Владимирцова.

Козьмин воспринял эту книгу очень настороженно. В своем "Предисловии" к Д'Оссону и в примечаниях он отмечает более высокое значение книги Владимирцова, чем просто источниковед­ческой публикации. "Эта работа является результатом пересмотра его методологических установок в его ранней работе "Чингиз-хан . В то же время Козьмин с досадой отмечает, что "несколько ранее вышла на ту же тему работа автора настоящего предисловия", ко-.торая, по его собственным словам, "написана в ином плане и резче ставит вопрос об единых путях общественного развития" (1937: XXI-XXII).

Настороженность Козьмина можно объяснить двумя, отнюдь не исключающими друг друга причинами. Во-первых, совсем не­задолго до описываемых событий был официально повержен с пьедестала очень чтимый Козьминым (Решетов, 1999: 98, прим. 40), один их столпов марксистской историографии — академик М. Н. Покровский, бывший соратником В. И. Ленина. Какой ре­

46

Н. Н. Крадин. Кочевники Евразии

акции следовало ожидать от официальных кругов на книгу другого академика, который толком даже не был знаком с марксизмом и, находясь под большим влиянием В. В. Бартольда и Павлова-Сильванского, не владевших "единственно правильной" методоло­гией, написал относительно недавно с "буржуазных" позиций вос­торженную книгу о Чингиз-хане? Тем более что сам Покровский (1931: 81—82) понимал феодализм в соответствии с теорией Пав­лова-Сил ьванского. Будучи умным и трезвомыслящим человеком, Козьмин не мог не обезопаситься. Кто же мог предугадать, что книга Владимирцова не станет очередным объектом для нападок (кстати, достаточно критическая с методологической точки зрения рецензия на данную книгу была написана Н. Смирновым (1935) в журнале "Историк-марксист"), а его имя через некоторое время возведут в ранг официального "основоположника" теории "кочево­го феодализма"?

Во-вторых, по-человечески объяснимо отчасти, возможно, рев­нивое отношение Н. Н. Козьмина к книге Владимирцова. Они ведь параллельно разрабатывали одну научную проблему, каждый считал свою аргументацию более убедительной. Это, в частности, подтверждается тем, что Козьмин оценивает свою книгу как "не­сколько ранее" вышедшую.

В конечном счете это не столь существенно. Для нас, спустя три четверти столетия, очевидно другое: трое выдающихся иссле­дователей работали над проблемой "кочевого феодализма", каж­дый из них предложил свое оригинальное решение этого вопроса, и их работы были опубликованы в "переломном" 1934 г. Взгляды Н. Н. Козьмина гораздо ближе к "официальной" точке зрения, чем выводы, сформулированные в работах Б. Я. Владимирцова и СП. Толстова. Трудно сказать, как дальше бы развернулась дан­ная дискуссия, если бы Н. Н. Козьмин смог развить и углубить свои взгляды. В силу рокового стечения обстоятельств исследовате­ля арестовали, и он трагически погиб, а его имя на долгие годы было забыто отечественными историками. Наш научный долг — вернуть его честное имя и научные труды исторической науке.