Глава 2. Н. Н. Козьмин и дискуссия..

22

разбирает взгляды на феодализм зарубежных, дореволюционных русских и современных ему марксистских ученых. Он выделяет такие черты феодализма, как наличие крупного частного землевла­дения, классовое расслоение среди номадов (деление на "белую" и "черную" кости), иерархическая организация власти, вассальные отношения между ханами и нукерами.

Проводя многочисленные параллели с "классическим" запад­ноевропейским феодализмом, автор практически не сомневается в сходстве феодальных порядков у земледельческих и скотоводчес­ких народов. Козьмин даже возражал против того, чтобы называть этот феодализм "кочевым". "Это не какая-либо особая обществен­ная формация... а просто феодализм. Можно даже не прибавлять термина кочевой или азиатский ' (1934: 73; ср. Козьмин, 1937: XXII, прим. 1).

Как были восприняты данные три концепции современниками? Взгляды СП. Толстова практически сразу были подвергнуты рез­кой критике. В ходе обсуждения его доклада на сессии ГАИМК оппонентами говорилось, что "в докладе нет системы", автор "вне времени и вне пространства" собрал в кучу и древних скифов, и туркмен рубежа XIX—XX столетий. Особенно много критичес­ких замечаний вызвал тезис С. П. Толстова о рабовладельчес­ком характере многих кочевых обществ (ИГАИМК, 1934. Вып. 103: 254—257, 320—378). Не нашла поддержки и его саунная интерпретация "кочевого феодализма", поскольку она отличалась от "классических" марксистских представлений о сущности феода­лизма. Только в 1950-х гг. эта идея была возрождена в работах С. Е. Толыбекова и В. Ф. Шахматова.

Достаточно прохладно оценена позиция С. П. Толстова в зару­бежной историографии, в частности, в работах Э. Геллнера в дис­куссии о "кочевом феодализме". Негативизм британского антро­полога вызван преобладанием в обсуждаемой статье канонических цитат из работ классиков марксизма над конкретно-историческими данными, настойчивыми попытками С. П. Толстова обосновать связь марксистской теории классовой борьбы с необходимостью применения ее на практике. Доказывая классовый, феодальный характер кочевых обществ, Толстов тем самым подводил к обос­нованию положения о наличии в современных ему обществах ско­

23

Н. Н. Крадин. Кочевники Евразии

товодов класса мироедов-кулаков, усиления классовой борьбы (в соответствии со сталинским тезисом) и, следовательно, о необ­ходимости научного обоснования развязывания массового геноци­да против кочевых народов Средней Азии, Сибири и Казахстана (Gellner, 1984: XIV-XV; 1988: 99-101).

Книга Б. Я. Владимирцова достаточно скоро стала считаться в отечественной историографии "классическим" трудом по теории феодализма у кочевников (Якубовский, 1936). С течением вре­мени эта оценка стала восприниматься как аксиома. В одной из работ, написанных уже в последней четверти XX столетия, в част­ности, говорилось, что Владимирцову "удалось гениально угадать специфику монгольского феодального общества и охарактеризовать его развитие, доказав всеобщность законов развития феодализма, открытых основоположниками марксизма" (Златкин, 1982: 256).

С уважением как о крупном ученом-ориенталисте пишет о Б. Я. Владимирцове и Э. Геллнер. Однако он совершенно справед­ливо отмечает, что большинство материалов, интерпретированных Владимирцовым как феодальные, относятся к периоду империи, и подводит к вполне закономерному вопросу: насколько правильно использовать феодальную парадигму к неимперским обществам номадов? Не ускользнуло от Геллнера и то, что Владимирцов в отличие от его "продолжателей" почти не цитирует работы клас­сиков марксизма. Правда, здесь Э. Геллнер несколько непосле­дователен. Интуитивно Владимирцов симпатичен ему, но Геллнер относит последнего к создателям теории "кочевого феодализма" (Gellner, 1988: 98, 102).

Впрочем, едва ли следует упрекать в этом англичанина, когда для большинства отечественных кочевниковедов это является оче­видным (я также ошибался в этом; см.: Крадин, 1987: 22, 56—58). На самом же деле прямой "вклад" Б. Я. Владимирцова в созда­ние подлинно марксистской теории "кочевого феодализма" сильно преувеличен. Владимирцов был крупным ориенталистом "класси­ческого" типа (т. е. с сильным уклоном в филологические изыска­ния) (Алпатов, 1994). Едва ли он мог глубоко знать марксизм. Для этого нужно было не совершенствоваться в знании санскрита и множественных диалектов монгольского языка, а штудировать "Ка­питал" и "Происхождение семьи". Все, что есть "марксистского"

_Глава 2. Н. Н. Козьмин и дискуссия..._ 43

в "Общественном строе монголов", — это, пожалуй, перечисление в списке литературы вышеупомянутой книги Энгельса да попытка Б. Я. Владимирцова на фактическом материале обосновать нали­чие ряда феодальных институтов в монгольском обществе периода империи. Причем интересно, что феодализм Владимирцов пони­мает скорее в юридическом смысле, сродни Павлову-Сильванско-му (он цитирует его в ряде важных мест), нежели в марксистском контексте — как особую социально-экономическую формацию, сле­дующую за рабовладением (возможно, что подзаголовок книги "Монгольский кочевой феодализм" добавлен уже после смерти автора его коллегами или супругой).

Концепция Н. Н. Козьмина гораздо ближе к "классическому" советско-марксистскому пониманию феодализма. Однако в августе 1937 г. он был арестован и через год погиб в застенках НКВД как "враг народа". Историческое имя и вклад в дискуссию иссле­дователя на долгие годы оказались в забвении. По этой причине очень трудно судить, какова была реакция современников на книгу Н. Н. Козьмина. Возможно, скрупулезный анализ научных пуб­ликаций по проблеме "кочевого феодализма", вышедших в проме­жуток между 1934—1937 гг., сможет прояснить позицию научной общественности относительно концепции Козьмина. В настоящее время можно оперировать только рецензией В. А. Казакевича (1934) на книгу Н. Н. Козьмина и несколькими необъективными выпадами с обвинениями в "белоэмигрантском прошлом", "нацио­нализме" и иных смертных грехах (об этих работах см.: Решетов, 1999: 96, 97, прим. 20).

В. А. Казакевич положительно отнесся к выходу книги Н. Н. Козьмина, отметив, что это одна из первых попыток осмыс­лить с марксистских позиций закономерности исторического разви­тия кочевых скотоводческих народов. "Она несомненно послужит толчком для исследователей, историков-монголоведов и турколо-гов" (Казакевич, 1934: 117). Вместе с тем рецензент отметил ряд недостатков — завышение уровня развития ряда кочевых обществ (древних тюрок, бурят), незнание автором некоторых свежих пуб­ликаций по данной проблеме, отсутствие библиографического аппа­рата во второй части работы (там же, 115 —117).

К сожалению, данная рецензия — едва ли не единственная работа, в которой подробно анализируются взгляды иркутского ис­

24

П. П. Крадин. Кочевники Евразии

торика. Цитировать работы "врага народа" не в связи с его кри­тикой — это своего рода харакири для советского ученого тех лет (кстати, достаточно удивительно, что в своей книге о тюркском каганате А. Н. Бернштам (1946) довольно часто ссылался на тру­ды Козьмина). По большому счету, имя Козьмина вычеркнули из исторической науки. Достаточно обратиться к специальным исто­риографическим работам, посвященным дискуссии о "кочевом фе­одализме". В большинстве специальных историографических работ по проблеме "кочевого феодализма" имя Н. Н. Козьмина даже не упоминается (Коган, 1981; Хал иль Исмаил, 1983; Эрдниева, 1985; Попов, 1986; Марков, 1989; 1998 и др.). Такой хороший знаток отечественной историографии, как Э. Геллнер, в своей книге о советской антропологии (этнографии) также не упоминает Козь­мина среди участников дискуссии (Gellner, 1988: 92—114). Во всяком случае, первой работой, в которой я лично увидел сноску на книгу Козьмина в связи с дискуссией о "кочевом феодализме", была монография А. М. Хазанова о социальной истории скифов

(1975: 34).

Как сам Н. Н. Козьмин отнесся к концепциям своих оппонен­тов? Частично ответ на этот вопрос можно найти в написанном им "Предисловии" к "Истории монголов" К. Д'Оссона. Статью Толстова он даже не цитирует. Теоретически допустимо, что он не был знаком с данной статьей, хотя это маловероятно. Козьмин следил за новой литературой и регулярно просматривал "Известия ГАИМК' . Возможно, что он просто не хотел присоединяться к числу многочисленных критиков Голстова.

Реакцию Козьмина на книгу академика Владимирцова, судя по всему, трудно назвать восторженной. Еще во "Введении" к свое­му " I урецко-монгольскому феодализму" он скептически отнесся к попыткам последнего "энергично перестраивать свои изучения в духе марксистской социологии" (1934: 9). Этот скепсис вызвал, в частности, недоумение у В. А. Казакевича (1934: 116), который заметил, что Козьмин неоднократно пользовался консультациями по поводу восточных языков у Владимирцова, который был хо­рошо известен как выдающийся языковед и несколько менее как этнограф. Да и сам Б. Я. Владимирцов в устной беседе с Козь-миным, как об этом писал сам Н. Н., осторожно сообщил, что его