- •Глава 1. Теоретические основания антропологии права
- •1.1. Юридическая антропология как новое научное направление в правоведении: история и современная область исследований
- •1.2. Предмет и структура антропологии права
- •1.3. Гносеологические проблемы правовой науки и ее воздействия на процессы дифференциации и интеграции в обществе
- •1.4. Предпосылки антропологического подхода в гуманитарном знании и его эвристика
- •1.5. Влияние методологического кризиса на юридическую науку, правосознание и право
- •1.6. Методологическая система и юридическая методология: проблема взаимодействия
- •Глава 2. Методологические основы юридической антропологии
- •2.1. Характеристика антрополого-правовой методологии
- •2.2. Социологические методы антропологического исследования права
- •2.3. Феноменологические методы антропологического правового исследования
- •2.4. Психологические методы антропологического исследования права
- •2.5. Семиотические методы как составная часть антропологической парадигмы в юриспруденции
- •2.6. Исторический метод антропологического исследования права
- •2.7. Синергетические аспекты в антропологии права
- •2.8. Теория автопоэза как методологическая основа антропологии права
- •Глава 3. Антропологический подход к онтологии права и проблемы правопонимания 3.1. Онтологическая и семиотическая реальность
- •3.2. Сущность права (онтологическая и семиотическая правовая реальность)
- •3.3. Правопонимание в современной российской теории права
- •3.4. Столкновение цивилизаций. К новой онтологии права?
- •Антропология права.Теоретико-методологичекие основания (Учебное пособие)
Глава 3. Антропологический подход к онтологии права и проблемы правопонимания 3.1. Онтологическая и семиотическая реальность
Два уровня реальности объективно существуют вне нашего сознания – онтологическая и семиотическая. Они, конечно, появляются в различных формах и в нашем мозгу, когда мы о них раздумываем; но существуют также и самостоятельно, вне нас, даже когда мы о том не подозреваем. Именно поэтому их можно называть их реальностями. Одна из них – реальность, данная нам в ощущениях и первоначально созданная без нашего участия - это онтологическая. Рождаясь на свет, мы вынуждены приспосабливаться к этому типу реальности, познаем его, а в процессе познания используем и зачастую изменяем. В ходе познания онтологии мы вынуждены создавать новый тип реальности – реальность семиотическую. Пока не знаем, как мы мыслим (это остается пока за пределами точного знания), но результаты наших размышлений отражаются исключительно в знаках. Это – неоспоримый эмпирический факт.
Сначала мы создаем отдельные знаки, подменяющие в нашем сознании предметы и явления из онтологии, затем создаем из них знаковые системы, а в результате суммарных усилий всего человечества на протяжении всей его истории создается и оформляется знаковая материя особого, отличного от онтологической реальности типа. Эта реальность называется семиотической, поскольку она состоит из знаков и знаковых систем, изучаемых семиотикой. Особенно важно отметить, что этот тип реальности не менее, так сказать, реален, чем реальность онтологическая. Он объективизируется в виде закрепленных общественной традицией знаков, изучается людьми и составляет основу того, что называется человеческой культурой и наукой. Он не только реально существует вне нашего сознания, но еще и развивается по своим собственным законам, отличным от законов развития онтологических систем.
Главным различием обоих видов реальности является их разное происхождение. Онтологическая реальность дана нам изначально, как нечто, что создано не людьми, с чем мы сталкиваемся, придя в этот «лучший из миров». Мы, несомненно, воздействуем на онтологическую реальность. Воздействуем самим фактом своего присутствия внутри нее, но не только этим. Человек – существо активное, стремящееся понять причины и следствия всего, что происходит в нем и вокруг него. Постигая причины и следствия, он пытается изменить обстоятельства в свою пользу и зачастую добивается успеха. Таким образом, онтологическая реальность постоянно подвергается воздействию человека, изменяясь в деталях, но не в сути. Суть происходящего в мире мы изменить не в состоянии, и она остается по-прежнему той главной направляющей, которая определяет существование всего вокруг нас и нас внутри всего.
Коренным отличием семиотической реальности от онтологической является то обстоятельство, что она от начала и до конца является плодом ума и рук человека. Это не делает ее менее реальной, чем онтологическая действительность, просто ее «реальность» иного качества. Семиотическая реальность фиксируется в знаках, которые физически существуют и улавливаются нашими органами чувств. При этом эта реальность приобретает иные качества, в отличие от онтологической. Потому что, будучи созданной человеком, она может подвергаться более решительным воздействиям со стороны людей, нежели реальность онтологическая. Все что создано человеком, может быть переделано им же полностью или в деталях. В наших воздействиях на онтологическую реальность мы ограничены ее внутренними законами, которые не поддаются нашим усилиям влиять на них. Все, что относится к семиотической реальности, может быть изменено людьми, поскольку ими же первоначально и создается (об ограничениях таких влияний чуть позже).
Конкретным примером указанных различий является понимание энтропии в системах обоих типов. Энтропия является важнейшим показателем жизнедеятельности системы. Энтропия – единство двух противоположных начал: хаоса ↔ упорядоченности. Чем больше хаоса, тем ближе в онтологии естественная система к гибели; но в семиотических системах человек и после их создания делает все, чтобы уменьшить энтропию. И ему это по большей части удается. Поэтому в семиотических системах есть только один путь – к уменьшению энтропии, т. е. к уменьшению хаоса и к увеличению упорядоченности. Семиотические системы «обречены» на то, чтобы все время улучшаться. Любой естественный язык постоянно улучшается как система знаков. Над этим профессионально работают тысячи филологов, да и непрофессионалы вносят свою лепту. Сравните любой язык с тем, что было сто-двести лет тому назад; и вы поймете, о чем идет речь. Да и любая другая знаковая система постоянно улучшается. Хаос в онтологических системах возрастает за счет истощения со временем ее внутренних ресурсов и разложения системы извне. Хаос в семиотических системах постоянно уменьшается за счет сознательной деятельности людей по их улучшению.
Онтологическая реальность появилась задолго до людей, она задается нам при нашем появлении на свет, с ней мы сталкиваемся непосредственно и постоянно в наших повседневных делах, ей мы противостоим и к ней приспосабливаемся. Семиотическая реальность возникает как результат наших взаимодействийс реальностью онтологической и как орудие для использования последней в наших интересах. Из двух видов реальности онтология первична и как бы является ведущей. Но при более глубоком размышлении все оказывается не столь очевидным. Очень скоро семиотическая реальность, созданная для понимания реальности онтологической, становится самостоятельной и автономной категорией, и зачастую именно она определяет наши подходы к реальности первого типа. Это происходит по нескольким направлениям. Во-первых, ее автономность выражается в том, что люди начинают придумывать знаки и знаковые системы, не имеющие параллелей в онтологии, а являющиеся плодом нашего сознания. Мифические, религиозные, эстетически значимые и прочие образы заполняют нашу жизнь. Их можно объявить несуществующими с точки зрения онтологии, но от этого они не становятся менее реальными и не прекращают влиять на наше сознание и нашу судьбу. Они освящают существование миллионов людей, являются для них единственной опорой в продолжении их жизненного пути, греют их ежедневно и ежечасно. Они, наконец, составляют костяк того, что мы называем человеческой культурой и без чего наше существование во многом утратило бы смысл.
Пройдя период первоначального накопления, она становится суррогатом, подменой онтологической реальности; и люди начинают изучать знаковые системы и обрабатывать их вместо того, чтобы непосредственно вживаться в онтологию. Это возвращает нас к значению связки «человек – онтология» по сравнению со связкой «человек – знаковые системы». Люди придумывают знаки и знаковые системы для овладения окружающей средой. Онтология в этом случае была и остается основным контролирующим механизмом, отслеживающим, как ведет себя семиотическая реальность, выполняет ли поставленную перед ней задачу или крутится вхолостую. Это и называется в теории практическим критерием познания: могут ли результаты, отраженные в знаках, быть эффективно применены на практике? Если нет, то данная знаковая система не срабатывает и должна быть пересмотрена. Казалось бы, ясно. Но и здесь принцип не универсален.
Поскольку семиотическая реальность очень быстро становится автономной и приобретает черты самостоятельного механизма, в ней возникают, совершенствуются и закрепляются знаковые результаты, не имеющие выхода за пределы системы, но необходимые для ее полноты и дальнейшего совершенствования. Таковы все синтаксические и логические знаки любой знаковой системы; их мы называем функциональными знаками системы. За ее пределами они не имеют никакого значения, но без них не работали бы остальные знаки внутри системы. И не только функциональные знаки не имеют соответствий в онтологической реальности; многие базисные знаки отличаются этим же свойством – например, мнимые и комплексные числа в математике (о них мы будем говорить ниже). С точки зрения онтологии они – нонсенс, но для нормального функционирования системы дают многое. Т. е. они столь же реальны, как и все остальные знаки системы, только замыкаются на уровне семиотической реальности.
Поэтому критерий практической применимости результатов работы той или иной знаковой системы должен толковаться расширенно. Применимость тех или иных новаций в знаковых системах может быть оценена положительно не только как результат внедрения этих новаций в онтологическую практику, но также с помощью проверки их эффективного использования внутри семиотической системы. Конечным мерилом их ценности была и остается человеческая практика в онтологическом плане, но и оснащение семиотических систем может и должно приниматься во внимание. Этот критерий следует разработать тщательно и подробно.
Таким образом обе реальности – ведущие, взаимосвязанные и взаимопроникающие, являясь в то же время в значительной мере автономными и развиваясь по своим внутренним законам. Однако, прежде всего, эти уровни реальности представляют одно и то же по-разному. Это проявляется в знаках и знаковых системах любого диапазона сложности, от естественных систем до самых символических и формализованных. Никогда знак не совпадает полностью с изображаемым ни по форме, ни по содержанию. Возьмем самые наглядные примеры.
Еще более расширяется непохожесть знака и изображаемого с увеличением степени его абстрактности. Знак отдаляется от своего референта: каждый новый тип знака пытается обобщить в себе все больший и больший объем онтологической и семиотической информации и неизбежно отодвигается от конкретного своего прообраза в реальности – пока, наконец, не достигает полной графической и содержательной отрешенности от того, что репрезентирует. Тем не менее, он остается знаком определенного онтологического референта, представляющим его в полной мере в самых скрытых связях и отношениях. Чем дальше мы отходим от очевидных и наглядных признаков и характеристик изображаемого, тем больше нуждаемся в знаках абстрактных по своей природе, внешне никак не связанных с их прототипом и даже вовсе не имеющих никаких аналогий в онтологии. Не случайно именно в математике, представляющей самый абстрактный слой знаков, возникали на всем протяжении ее развития все новые и новые знаки, которые в онтологии коррелятов не имеют.
Зададимся дополнительным вопросом: что дает нам представление онтологических ситуаций в семиотическом оформлении? Далеко не только новую оболочку старых проблем, поскольку знаковое представление позволяет показать как действующих в реальной ситуации лиц, предметы и явления, так и их внутренние качества и характеристики, а также их связи между собой, скрытые от глаза при простом наблюдении. Любой знак нацелен на показ не только самого объекта в его натуральном виде, тем более не на это рассчитаны знаковые системы высокой степени абстрактности. Рассмотрим несколько примеров.
Уже естественные знаки минимальной степени абстрактности потому и становятся для нас знаками, что свидетельствуют о более широком контексте, в котором они появляются, но который недоступен нашему непосредственному наблюдению. Наступающая темнота говорит нам, что либо приближается гроза и надо бежать искать убежище, либо наступает вечер. Наблюдаемая нами Полярная звезда – не только звезда, но знак, показывающий направление на север, и т. д. и т. п. Их миллионы и миллионы – знаков, благодаря которым мы ориентируемся в окружающей действительности; и все они больше, чем их референты из онтологической реальности. Разумеется, они становятся знаками только тогда, когда мы знаем их связи и отношения и именно поэтому наделяем их функцией представления чего-то большего, чем они являются сами по себе. В противном случае они остаются для нас нейтральными реалиями окружающего нас мира.
Чем большей степенью абстрактности обладают знаки, тем эффективнее они помещают обозначаемое в такой контекст, который раскрывает их неявные характеристики и связи. Каждый новый класс знаков обнимает все более широкий круг связей референта. Начиная с образных знаков, мы включаем обозначаемое в некий класс предметов и явлений, который изначально наделен специфическими свойствами и качествами, и они автоматически переносятся на данный предмет. Говоря о чем-то или о ком-то, что это – человек, животное или растение, мы немедленно распространяем на обозначаемое все характеристики соответствующего класса, а потом уже останавливаемся на том, что его конкретно отличает от всех остальных представителей данного класса. Так, по крайней мере, создаются большинство определений слов, которые мы находим в любом словаре. Даже простой портрет, который, вроде бы, призван точно передавать сходство с оригиналом, выходит за установленные рамки и придает изображаемому типические черты.
Очень важно понять, что знаковая система, в принципе создающаяся для выяснения онтологических связей и отношений, обрабатывает знаки по своим правилам и закономерностям и получает право придавать им облик и содержание, отличные от тех, в каких они предстают в онтологии. Буквы на письме отражают звуки фиксируемого языка, но при этом акустические явления принимают вид письменных или жестовых значков. Последние соединяются между собой по правилам соответствующей знаковой системы, образуют знаки разных иерархических уровней (сложные звуки или знаки, слова, цепочки слов, отдельные предложения и цельные тексты) по правилам своей системы, а в ней каждая буква имеет иной смысл, нежели соответствующий ей звук в устной речи.
Сравним для примера наше мышление и логику этого мышления, допустим, силлогическую логику, которая, как известно, была разработана Аристотелем. Один из его силлогизмов, хорошо знакомый по литературе, выглядит в сегодняшней записи так: Все люди смертны (первая посылка); Сократ – человек (вторая посылка); Сократ смертен (вывод).
Итак, Сократ смертен, Сократ должен когда-либо умереть – это непременный вывод из двух выбранных нами посылок. Но как быть, если Сократ все еще жив? А вдруг произойдет чудо, например, Сократа причислят к сонму богов и он станет бессмертным? А вдруг ученые откроют, как продлить жизнь до бесконечности? И как быть с миллионами других выводов, не столь ответственных, но, тем не менее, того же типа, если они принимаются нами к исполнению, поскольку при их получении мы следовали всем правилам логики? Эти и подобные вопросы занимали ученых на протяжении всей истории цивилизации. Особо тщательному анализу они подверглись в середине прошлого столетия так называемыми логическими позитивистами, которые все же не пришли ни к какому решению, поскольку не понимали, что проблему следует рассматривать в двух плоскостях – онтологии и знаковой реальности. К обеим они подходили с общей меркой, распространяя правила одной реальности на другую.
Между тем, стоит лишь разъединить эти два уровня представления одного и того же вопроса, подойти к ним как имеющим разные закономерности – и проблема снимается. Посмотрим на данном примере, как взаимодействуют оба уровня. Само положение, что все люди смертны, выводится нами на основе достаточно богатого опыта любого из нас и человечества в целом, т. е. из онтологии. Не нами неизбежная смерть заведена, и мы в данном случае только констатируем эмпирический факт. Когда же это утверждение сформулировано и включено в виде посылки в механизм, называемый силлогизмом, мы должны безоговорочно его принять. Иначе нам просто незачем заниматься силлогическими выкладками. Но вот вывод получен, и мы приступаем к его исполнению. Опять мы попадаем в объятья онтологии. И тут снова вступают в силу другие правила, потому что в онтологии, сколько бы мы ни убеждались в чем-то, на какой-то тысяча первый раз может произойти сбой и аналогия не срабатывает. Тогда мы вновь облекаем полученный из онтологии опыт в силлогическую форму и на новых основаниях решаем логические построения. А на этом уровне вывод о том, что Сократ смертен, уже не кажется невероятным, наоборот, он представляется неизбежным.
Почему так происходит? Да потому, что правила, по которым работают механизмы в онтологии, заложены не нами и не совпадают с правилами, которые люди выработали для той или иной знаковой системы. Правила семиотических систем настолько отличаются от онтологических, что для их реализации нам приходится специально выдумывать знаки, которым не находится соответствий в феноменологическом мире: знаки функциональные; знаки средних величин; иррациональные, мнимые или комплексные числа в математике и др. Интересно отметить, что любая знаковая система в ходе своего функционирования начинает эволюционировать в сторону все большей абстрактности и расширения зазора между собой и онтологией, которую она призвана отражать.
Как показывает история знаковых систем, они постоянно изменяются в сторону все большей абстрактности. Их знаки все дальше отдаляются от своих референтов, а сами системы тоже явственно увеличивают несоответствие между онтологией и тем, как они ее отображают. Люди как бы привыкают опираться на знаковую реальность, которую сами же и выдумали, для описания чего-то из онтологии. Они вносят в нее изменения, очищают от «шумов», увеличивают степень ее упорядоченности и пр. При этом они все больше удаляются от той реальности, которую системы моделируют, и вводят в них элементы, которых нет и быть не может в онтологии, элементы, специально предназначенные для усовершенствования системы и одновременно для лучшего представления онтологии с ее помощью. Так, отодвигаясь и абстрагируясь от онтологической реальности, знаковые системы парадоксально совершенствуются в своих возможностях эту самую онтологию обслуживать.
Таким образом, семиотическая реальность, которая вместе с реальностью онтологической составляет сущность одной очень объемной научной парадигмы, обеспечивающей на протяжении десятилетий, а то и столетий, направление научных изысканий в какой-то области науки.
Научные теории таковы, что они в сознании ученого хотя и не соответствуют вполне по своему содержанию действительности, но в гипотетической форме и в самых грубых и приблизительных чертах верно схватывают известные объективные отношения между явлениями. При этом нужно иметь в виду, что в процессе образования научных теорий играет роль не только фантазия изобретателя, но и объективные данные, нередко даже поддающиеся в известных пределах количественному расчету.
Фактически речь идет вот о чем. Большинство основополагающих теорий выдвигаются на основе каких-то «прорывных» открытий, не укладывающихся в рамки прежних научных парадигм. Они служат основанием для рождения новых парадигм, в русле которых и будет развиваться вся научная деятельность в затронутых областях науки. Но, поскольку начальное открытие является только первым шагом в новом направлении, за ним выстраивается целая предположительная теория, по-новому объясняющая мир, в состав которой будут постепенно входить новые онтологические факты, ее подтверждающие (по мере их обнаружения), а также семиотическая направляющая дальнейших исследований, предсказывающая их предполагаемые результаты. Таким образом, в корпус новых откровений обязательно будут входить как эмпирические факты, так и теория, заранее предсказывающая открытие других подтверждающих ее фактов и их предполагаемую сущность. Это последнее слагаемое суть не что иное, как семиотическая проекция прежде открытых данных на их возможное продолжение.
Чем объемнее теория, тем больше места в ней занимает семиотическая слагаемая. Следует отметить, что она также постоянно видоизменяется, приспосабливаясь к новым полученным эмпирическим данным. Возьмем современную космологическую теорию возникновения Вселенной. Она была «запущена» в науку после потрясающих открытий Эйнштейна и Эдвина Хаббла в начале прошлого века. Огромное число ученых участвовали в получении и оформлении ее первичных результатов, еще до того, как теория вошла в широкий научный обиход. Сейчас она повсеместно признана, и большинство астрономических изысканий проводятся на базе именно этой научной парадигмы. Ее многочисленные теоретические разветвления и практические подтверждения дают возможность мысленно возвращаться к Большому взрыву, к расширению Вселенной в первые минуты и часы после него, к ее расширению вплоть до настоящего момента, к ее возможной форме, компонентам, границам и будущему. Все эти вопросы спрогнозированы и заранее рассчитаны; в этом и заключается роль семиотической составляющей.
И снова мы возвращаемся к исходному пункту: а какой тип реальности первичен и ради чего все это «крутится»? С точки зрения практической пользы и практического применения исходным и конечным пунктом является все же онтология. Как бы мы ни пытались остаться на семиотическом уровне, онтология постоянно возвращает нас в свои жесткие рамки. Все инновации семиотического плана оправданы, в конечном счете, только там и тогда, когда они оказываются полезными для нашего постоянного взаимодействия с онтологией. Просто-напросто мы должны существовать (дышать, питаться, одеваться, размножаться и пр.) для того, чтобы блаженствовать внутри семиотической реальности. Но это вовсе не значит, что мы не получаем относительную свободу, пока находимся и активно действуем внутри нее.
