- •Глава 1. Теоретические основания антропологии права
- •1.1. Юридическая антропология как новое научное направление в правоведении: история и современная область исследований
- •1.2. Предмет и структура антропологии права
- •1.3. Гносеологические проблемы правовой науки и ее воздействия на процессы дифференциации и интеграции в обществе
- •1.4. Предпосылки антропологического подхода в гуманитарном знании и его эвристика
- •1.5. Влияние методологического кризиса на юридическую науку, правосознание и право
- •1.6. Методологическая система и юридическая методология: проблема взаимодействия
- •Глава 2. Методологические основы юридической антропологии
- •2.1. Характеристика антрополого-правовой методологии
- •2.2. Социологические методы антропологического исследования права
- •2.3. Феноменологические методы антропологического правового исследования
- •2.4. Психологические методы антропологического исследования права
- •2.5. Семиотические методы как составная часть антропологической парадигмы в юриспруденции
- •2.6. Исторический метод антропологического исследования права
- •2.7. Синергетические аспекты в антропологии права
- •2.8. Теория автопоэза как методологическая основа антропологии права
- •Глава 3. Антропологический подход к онтологии права и проблемы правопонимания 3.1. Онтологическая и семиотическая реальность
- •3.2. Сущность права (онтологическая и семиотическая правовая реальность)
- •3.3. Правопонимание в современной российской теории права
- •3.4. Столкновение цивилизаций. К новой онтологии права?
- •Антропология права.Теоретико-методологичекие основания (Учебное пособие)
2.5. Семиотические методы как составная часть антропологической парадигмы в юриспруденции
Суть семиотической методологии состоит в том, что любой вид словесной деятельности рассматривается сквозь призму речевой деятельности, уподобляясь данному виду деятельности по своим исходным параметрам. Разумеется, цель заключается не просто в порождении очередной (более или менее удачной) метафоры. Семиотическая методология позволяет раскрыть одно из наиболее существенных свойств человеческой деятельности - ее коммуникативный характер. Говоря обобщенно, любое совершаемое человеком действие представляет собой коммуникативное действие, поскольку направлено на передачу другим информации о чем-либо. При этом термин «информация» следует понимать достаточно широко, поскольку сама информация может касаться не только объектов окружающей действительности, но также субъективных намерений и смыслов лица (в том числе и тех действий, совершения которых агент коммуникации ожидает от своего адресата)197. Большинство такого рода коммуникативных актов облечены в вербальную форму либо сопровождаются вербальными средствами. Однако коммуникативный акт может иметь и невербальную форму. Отсутствие вербальных компонентов не может и не должно, по мнению Честнова И.Л.198, служить основанием для того, чтобы отрицать коммуникативную функцию подобного рода актов (что нередко имеет место в работах исследователей, в частности юристов199. Ведь коль скоро в данном акте содержится некая информация, которую адресат способен эксплицировать, этот акт безоговорочно следует отнести к разряду коммуникативных. В данной связи необходимо отметить, что способность к совершению коммуникативных актов есть чисто человеческая способность, поскольку, в отличие от животных (также, как известно, осуществляющих коммуникацию), лишь человек совершает подобные действия целенаправленно, руководствуясь намерением довести до других участников общения ту или иную информацию с тем, чтобы побудить их к совершению каких-либо действий.
Передаваемая информация объективируется, закрепляясь в знаковых формах. При этом многообразию информации соответствует многообразие знаков, на чем останавливаться здесь мы не будем 200– это тема отдельного исследования. Отметим лишь то обстоятельство, что всякий знак - вне зависимости от его конкретного проявления - обладает двумя измерениями: межсубъектным и субъект-объектным. Указанные аспекты соответсвуют двум основным функциям знака, который, с одной стороны, в процессе человеческой деятельности «замещает и тем самым означает (сигнифицирует) некий объект, а с другой стороны, является средством коммуникативной связи между субъектами по поводу данного объекта, замещаемого им201. Наличие в знаке обоих измерений проявляет себя в рамках коммуникативной (знаковой) ситуации. Отличительной чертой, особенностью знаковой ситуации, или, говоря иными словами, знакового отношения, является то, что она по своей структуре соответствует структуре самого знака и обладает теми же двумя составляющими, какими обладает и знак202. В данной связи необходимо подчеркнуть, что именно особенности структуры дают основания для отнесения того или иного отношения к категории знаковых. В силу этого едва ли можно согласиться с мнением тех исследователей, разграничиващих орудийное и знаковое взаимодействие, отмечая при этом их структурное подобие. Представляется, что в основе подобного различения лежит та же ошибка, что и в основе разделения вербальных и невербальных актов по признаку их способности или неспособности осуществлять коммуникативную функцию. В самом деле, любое орудие (например, рука) может принимать участие в коммуникативной ситуации в качестве своеобразного знака, при помощи которого будет осуществляться копирование информации. При этом на первый план, как было показано еще Л. Витгенштейном, выходит не способность орудия воздействовать на объекты, но тот культурно заданный смысл, который вкладывается в него субъектами, и его способность этот смысл означать203. Иными словами, входя в коммуникативное отношение, орудие полностью утрачивает свои собственно орудийные свойства, трансформируясь исключительно в носителя определенного культурного смысла для участников коммуникативной ситуации, способных этот смысл «прочитывать».
Исходя из сказанного, следует обратить внимание на исключительное многообразие самих коммуникативных ситуаций, отличительной чертой которых является то, что в их рамках происходит обмен культурными и социальными смыслами, т.е., иначе говоря, диалог участников. Особо стоит отметить формализованность (ритуальный и иной формальный характер) таких ситуаций, маркирующую их в качестве знаковых. Так, совместное поедание пищи, в том случае, если оно отвечает приведенным критериям, превращается в весьма типичную знаковую ситуацию, что особенно отчетливо проявляется в примитивных и архаических обществах. По словам X. Туманса, «ритуал совместного принятия пищи уходит корнями в доисторические времена... В его основе лежат еще тотемистические представления, согласно которым поедание какого-нибудь священного животного или растения... означало мистическое соединение с ним всех участников трапезы и одновременно такое же мистическое соединение их между собой. Через участие в общей трапезе выражалось мистическое единение человека с божеством и его причастность к коллективу»204. Очевидно, что и структурно, и содержательно трапеза представляет собой знаковую ситуацию, цель которой - обеспечить осознание участниками своей общности и тем самым побудить их к определенному поведению. При этом любые иные цели (подобные, скажем, насыщению) отходят на второй план, а сама пища, приобретая характеристики знака, менее всего рассматривается как «предмет потребления». В первую очередь она становится носителем известной информации, культурных смыслов, резко повышающих ее значимость (как, например, хлеб и вино в христианском обряде причастия, поедание которых является чисто символическим актом и не ставит целью насытить участников обряда). Таким образом, в рамках коммуникативной ситуации не только слово или какой-либо символ, но и любой объект превращается в значок, если он при этом: 1) обладает двумя измерениями - межсубъектным и субъект-объектным; 2) замещает в процессе общения какой-то иной объект; 3) является носителем информации и (или) культурного смысла. Все это лишний раз подчеркивает антропологическую природу знака. Ведь человек практически обречен оперировать знаковыми системами в своей деятельности, рассматривая сквозь их призму окружающий мир, а, следовательно, антропологическая парадигма с неизбежностью является семиотической, поскольку включает в себя семиотический метод в качестве необходимого составного момента205. В данной связи нелишне отметить, что представление о том, что знак исходно соотнесен с человеческим сознанием, предполагая его в качестве своего коррелята, заложено уже в семантике определенного слова.
Данное обстоятельство делает семиотику и семиотический метод исключительно значимыми для юридической науки, для которой до сих пор остается загадкой, каким именно образом правовые предписания воздействуют на сознание и поведение людей. И уж во всяком случае, активное внедрение семиотических методов будет способствовать становлению в правовой науке антропологической парадигмы.
Какие же конкретные методы можно отнести к числу семиотических и каков тот вклад, который они вносят в антропологическое исследование права? Ответ на поставленный вопрос вытекает из самой сути семиотической трактовки правовых явлений. Последние с семиотических позиций рассматриваются как знаки, а знак есть нечто, замещающее (обозначающее) собой другое явление, этим знаком обозначаемое. Соответственно, применение семиотической методологии влечет за собой кардинальную смену точки зрения на право и правовую действительность, способствующую реализации антропологической парадигмы. Если с позиций традиционной юридической методологии право рассматривалось как нечто самодостаточное и самоизолированное, то юридико-семиотическая методология представляет его как феномен, тесно связанный с человеком и в конечном счете именно человеком порождаемый (необходимо отметить, что признание данного обстоятельства ставит одну чрезвычайно важную задачу перед семиотически (и антропологически) ориентированной философией права. Задача эта состоит в том, чтобы показать, как все многообразие правовой действительности, и в первую очередь само объективное право, порождается человеческой субъективностью – осознанной и неосознанной -, а также доказать возможность такого порождения).
Констатируемая взаимосвязь при этом имеет двоякий характер. С одной стороны, именно человек выступает творцом права, которое, как мы имели возможность убедиться, представляет собой объективацию коммуникативного взаимодействия субъектов в юридической сфере. Вполне справедливым представляется утверждение А.В. Полякова, по словам которого, «право опознается и как специфический социальный язык и как универсальный способ социального взаимодействия, представляя собой процесс непрерывного воспроизводства правовых коммуникаций»206. Юридические нормы, образующие систему права, имеют знаковую природу: они моделируют объекты юридической действительности и одновременно опосредуют процесс правовой коммуникации, задавая те условия, в соответствии с которыми осуществляется дискурс, т.е. регулируют поведение коммуникантов.
Вместе с тем в основе системы права лежит известная антропологическая модель - образ, концепция человека, с которой соотносится вся совокупность юридических норм и которую данные нормы имплицитно формализуют. Указанная антропологическая модель формируется общественным правосознанием и правовой культурой на определенном отрезке их истории (соотносясь с господствующей в данный момент общекультурной эпистемой) и представляет собой культурный смысл юридических норм, образующих систему права (систему законодательства). Именно на основе существующей в обществе антропологической модели осуществляется правовое регулирование и формируются конкретные институты системы права в различных ее отраслях (например, институт права собственности в гражданском праве, институт ответственности в уголовном и административном праве, институт брака в семейном праве и т.д.). Очевидно, что если эта модель перестает соответствовать реальным характеристикам адресатов правовых предписаний, иными словами, если она на практике перестает оказывать детерминирующее воздействие на личность субъектов, право также перестает с должной степенью эффективности воздействовать на их поведение. Тем самым возникает необходимость выявить данную антропологическую модель, расшифровать ее для того, чтобы затем соотнести с реальным положением дел (Здесь, таким образом, соединяются две задачи, которые ни в коем случае не следует смешивать, поскольку выявление и описание антропологической модели есть задача сугубо теоретическая, познавательная, ставящаяся и решаемая в рамках общей теории права и (применительно к предмету) отраслевых юридических дисциплин. Напротив, сопоставление культурно заданной модели с реально действующими субъектами есть задача сугубо прикладная, на решение которой должны быть направлены усилия юридической социологии и иных подобных ей наук. Следует подчеркнуть, что с позиций семиотического подхода обнаружившиеся расхождения между идеальной моделью и реальным положением дел, хотя нуждаются в констатации и требуют объяснения, но все же никоим образом не дискредитируют саму эту модель и не снижают ее культурной значимости). Однако сама антропологическая модель чаще всего не лежит на поверхности. Будучи закодированной в юридических нормах, выступающих в качестве ее означающего, она нуждается экспликации, для чего необходимо соответствующим образом интерпретировать данные нормы. Указанная задача выполняется при помощи семиотического метода, который можно будет назвать методом интерпретации.
Сказанным, однако, значение семиотического анализа в праве не исчерпывается. Основной метафорой, используемой в рамках семиотического подхода, является метафора языка, суть которой состоит в том, что различные феномены духовной и материальной культуры отождествляются с языком, уподобляясь ему по своим знаково-моделирующим свойствам. Не только право, но даже такие феномены, как пища207, представляют собой с семиотической точки зрения знаково-моделирующие системы, тождественные языку. Представляется, что в основе всех подобного рода уподоблений лежат закономерности человеческого мышления (или сознания?), проявляющие себя в различных сферах человеческой культуры. Дело в том, что все названные выше (и им подобные) системы, как и язык, имеют свои категории, связанные с категориями мышления. Отсюда следует, что генезис и эволюция последних составляет основу соответствующей динамики всех прочих культурных категорий, причем есть все основания вслед за М. Фуко, предположить, что в любых специализированных сферах культуры эта динамика (при всем ее своеобразии) имеет сходный характер. А поскольку становление системы языковых категорий в настоящее время изучено наиболее детально (хотя и здесь еще остается много неясного и спорного), представляется возможным взять ее за основу при реконструкции основных этапов развития иных знаковых систем, в том числе права. Это тем более справедливо, если учесть, что именно в языке находят свое формальное выражение подавляющее большинство таких систем, а потому нельзя не согласиться с мнением Э. Бенвениста, писавшего: «Язык - это то, что соединяет людей в единое целое, это основа всех тех отношений, которые в свою очередь лежат в основе общества. В этом смысле можно сказать, что язык включает в себя общество»208.
Осознание указанного обстоятельства, однако, часто подталкивало ученых на путь упрощенчества, побуждая их напрямую увязывать изменения в языке с определенными изменениями в обществе, тогда как связь между тем и другим более сложная, поскольку опосредуется всей духовной культурой в целом209.
Следует отметить, что само представление о том, что «для обозначения собственности всегда необходимым членом высказывания оказывается существительное, а для обязательства - глагол»210 оказалось в целом весьма плодотворным и получило отражение в работах некоторых юристов. Признав данный факт, мы можем сделать следующий шаг, допустив, что подобно тому, как в языке категория существительного возникает позже глагола и является производной от него, категория собственности исторически и логически производна от категории обязательства, что получает подтверждение при рассмотрении лексики ряда языков211. Таким образом, весьма важное значение для юридико-антропологических исследований имеет семиотический метод сопоставления.
Наконец, семиотическая методология в праве выполняет еще одну чрезвычайно важную функцию (можно сказать превентивно-защитную). Ранее мы попытались показать, что одним из драматичных последствий методологического кризиса в науке является коррозия используемого данной наукой языка. Не в последнюю очередь это происходит вследствие того, что сама научная картина мира утрачивает связь со своими методологическими основаниями. В результате возникает ситуация «отстранения» базовых метафор, которыми оперирует наука, влекущая за собой их обессмысливание. Однако, как явствует из всего вышеизложенного, семиотическая картина мира, возможно, в большей степени гарантирована от подобной опасности, чем любая иная, поскольку является (подобно всякой картине мира) комплексом знаков, отсылающих к исходному означаемому, в качестве которого в данном случае выступает методологическое основание. Она, следовательно, сама эксплицирует это основание, представляя собой поле его критики. Осуществление же подобной критики, или точнее сказать - самокритики, также входит в задачи семиотической методологии, которая тем самым включает в себя критический метод в качестве одного из необходимых составляющих.
Конечно, наличие такого критического потенциала еще не является безусловной гарантией для методологии и не может помешать ей загнать самое себя в какой-либо из бесчисленных методологических тупиков (как показал недавний опыт структурализма). Однако, учитывая все сказанное, можно не сомневаться в том, что кризисы не являются губительными. Напротив, их преодоление даст стимул к дальнейшему развитию и совершенствованию методологии. Сам же процесс совершенствования и развития научных методов бесконечен.
