- •Глава 1. Теоретические основания антропологии права
- •1.1. Юридическая антропология как новое научное направление в правоведении: история и современная область исследований
- •1.2. Предмет и структура антропологии права
- •1.3. Гносеологические проблемы правовой науки и ее воздействия на процессы дифференциации и интеграции в обществе
- •1.4. Предпосылки антропологического подхода в гуманитарном знании и его эвристика
- •1.5. Влияние методологического кризиса на юридическую науку, правосознание и право
- •1.6. Методологическая система и юридическая методология: проблема взаимодействия
- •Глава 2. Методологические основы юридической антропологии
- •2.1. Характеристика антрополого-правовой методологии
- •2.2. Социологические методы антропологического исследования права
- •2.3. Феноменологические методы антропологического правового исследования
- •2.4. Психологические методы антропологического исследования права
- •2.5. Семиотические методы как составная часть антропологической парадигмы в юриспруденции
- •2.6. Исторический метод антропологического исследования права
- •2.7. Синергетические аспекты в антропологии права
- •2.8. Теория автопоэза как методологическая основа антропологии права
- •Глава 3. Антропологический подход к онтологии права и проблемы правопонимания 3.1. Онтологическая и семиотическая реальность
- •3.2. Сущность права (онтологическая и семиотическая правовая реальность)
- •3.3. Правопонимание в современной российской теории права
- •3.4. Столкновение цивилизаций. К новой онтологии права?
- •Антропология права.Теоретико-методологичекие основания (Учебное пособие)
2.4. Психологические методы антропологического исследования права
Антропологический подход достаточно активно развивается в современной социальной и когнитивной психологии. Это связано с тем, что без социально-психологического и когнитивного объяснения невозможен адекватный анализ социальных (и правовых) институтов. В этой связи необходимо заметить, что попытки Э. Дюркгейма, провозгласившего принцип объяснять социальное социальными факторами, оказался нереализуемым, хотя бы потому, что отбор тех или иных социальных понятий, отбор тех или иных социальных фактов, выдвижение гипотез основываются на чаще всего неосознаваемой естественной установке исследователя177. С. Московичи по этому поводу пишет, что объективная и субъективная стороны в обществе теснейшим образом переплетены друг с другом и не могут быть разделены, поэтому психические аспекты не могут быть отделены от социальных178. Таким образом, психологические методы, которые ближе всего к «человеческому измерению» права, являются необходимым дополнением социологических и должны быть включены в последние.
Одним из наиболее интересных направлений в этой сфере является методология социального конструктивизма. Суть социального конструктивизма как общего онтологического допущения одними из первых представили П. Бергер и Т. Лукман в 1965 г., с точки зрения которых социальный мир является сконструированным человеческими действиями, а не предзаданной естественной сущностью179. По мнению К. Джерджена, социальный конструктивизм (или конструкционизм) выражается в следующих посылках.
Во-первых, понятия, которыми люди объясняют внешний им мир и самих себя, не задаются предметом объяснения, а представляют собой социальные артефакты - продукты взаимообмена между членами социальных сообществ. Во-вторых, понятия приобретают свое значение исключительно в контексте текущих социальных взаимодействий, поэтому все научные понятия являются конвенциями соответствующих значений, включающими, в том числе способ оперирования ими. В-третьих, степень устойчивости образа мира не зависит от объективной ценности предлагаемых объяснений, а определяется превратностями социальных процессов. Отсюда вытекает, в частности, то, что ценность метода научного познания обусловлена исключительно степенью его распространенности в локальном научном сообществе. В-четвертых, семантика производна от социальной прагматики. Это означает, что понятия обретают цельность и целостность внутри конкретного типа социальных отношении, а не являются «зеркалом природы» (термин Р. Рорти). В-пятых, оценка существующих понятий - это одновременно оценка принятых образцов жизнедеятельности (потенциал расширения существующего набора форм жизнедеятельности). В-шестых, социальный конструктивизм расширяет сферу диалога оппозиционных точек зрения, исключая тем самым право на доминирование какой-либо из точек зрения. Задачами науки, резюмирует К. Джерджен, являются; деконструкция (отказ от безоговорочного принятия постулатов истины, рациональности и добра как абсолютных критериев оценки научной практики; демократизация, предполагающая приобщение к научному дискурсу все новых участников; реконструкция, или моделирование новых форм социальной реальности и практики180.
Другим чрезвычайно интересным методологическим направлением в социальной и когнитивной психологии является теория социальных представлений С. Московичи. По его мнению, социальные представления являются тем типом реальности, с которым сталкивается индивид в его повседневной жизни и которые определяют ее. Это знания здравого смысла, направленные на освоение и осмысление социального окружения. Они выполняют две важнейшие функции: упорядочение ментальных представлений о внешнем мире, позволяющее ориентироваться в нем, и обеспечение возможности коммуникации. При этом социальные представления рассматриваются не как нечто заданное, но как механизм трансформации «незнакомого в знакомое», в результате чего происходит превращение «представленного» в «реальное»181. Этот механизм осуществляется с помощью закрепления («постановки на якорь») и объективизации. Первый механизм - анкоринг (англ. anchoring - «заякоривание») - объясняет, как происходит сведение новых представлений к привычным категориям, помещение их в знакомый контекст. Он включает в себя номинацию, то есть наименование нового явления, описание его и наделение некоторыми характеристиками; отличие его от других явлений; включение в систему конвенциональных значений среди тех, кто имеет отношение к нему и кто разделяет данную конвенцию182. Другой механизм - объективизация - предполагает преобразование абстрактного представления в конкретное. Сперва воспринимается иконический образ (портретный эквивалент) неясного явления через сопоставление понятия и образа; зачтем он соотносится с существующим комплексом образов, символизирующих соответствующую группу явлений, то есть с его прототипом, и проникает в коллективную память. Тем самым воспринимаемое натурализуется, и изображение начинает восприниматься в качестве бесспорного элемента реальности183.
Нельзя обойти вниманием также активно разрабатываемые в психолингвистике методы семантического анализа. Значительный интерес для проведения исследований в юриспруденции может представлять метод ассоциативного эксперимента. Разработав шкалу значимых для данной правовой культуры ассоциаций и проведя такое исследование, можно получить важные данные по сохраняющимся на уровне бессознательного господствующим ценностям, групповым и коллективным установкам. Анализ используемых фразеологизмов также позволяет выявить господствующие стереотипы обыденного сознания184, как, например, с точки зрения отношения населения к Конституции, нормативно-правовым актам, органам государственной власти, так и применительно к этническим, социально-групповым стереотипам (восприятия других этносов, классов, социальных групп) для выявления потенциальных конфликтов в обществе.
Психолингвистика дает возможность также исследовать интенцию (направленность, телеологическую функцию) юридического текста. Для этого целесообразно использовать метод интент-анализа185, позволяющий, как представляется, предложить гораздо более адекватное представление о толковании права, нежели традиционный подход.
Необходимо обратиться к весьма интересным исследованиям С.Н.Попова, развивающих идеи, высказанные еще Л. Петражицким186. Идея основана на различение правовой эмоциональности и нормативной рациональности и выявлении, являются ли они разными формами и уровнями существования права, или за данными феноменами не стоит ничего общего.
Во-первых, утверждается, что правовая эмоциональность отлична от рациональности психической природы норм. Правовая эмоциональность есть всецело индивидуальный эмоциональный психический процесс, хотя и осуществляющийся на уровне социального бытия человека. Лишь в качестве следствия данного процесса порождаются отдельные вербальные феномены. Напротив, норма как суждение является продуктом преимущественно рациональных процессов и поддается текстуальной вербализации. При этом сам мыслительный процесс, порождающий норму, ввиду своего оценочного характера теснее связан с эмоциональной сферой, чем чисто теоретические суждения. Оценка в целом является продуктом эмоциональных процессов. Поэтому более точным будет тезис, что нормативные суждения являются структурой, сочетающей эмоциональное предпочтение и адекватный ему мыслительный процесс.
Во-вторых, правовая эмоциональность носит вненормативный характер, в то время как закон есть норма. Ненормативность правовой психики объясняется тем, что ее процессы носят нетелеологический характер в отличие от нормативных суждений.
В-третьих, исследование правовой эмоциональности и нормативности показывает, что названные феномены принадлежат к разным методологическим рядам.
Закон есть норма, указывающая на должное поведение. Для чистого нормативного мышления достаточно конструировать само нормативное суждение без отвлечения на то, работает норма или нет, нарушается она или не нарушается, приносит пользу сообществу или нет. То есть мир норм не принадлежит к ряду сущего, к внеценностной реальности, и не выводим из него. И эту внефактичность норм надо всячески подчеркивать, ведь, как отмечал К. Поппер, «философия тождества фактов и норм – весьма опасна»187. Г.В. Флоровский считал, что исчезновение различия должного и действительного, ценности и факта, когда идеал видится будущим фактом, ведет к утопизму, пафосу насильственного дарования счастья и психологическим притязаниям к перекраиванию действительности188. Само собой разумеется, что нормы существуют в идеальном виде, но они не подчиняются порядку бытия, они даже не высказывания об этом бытии. Нормы имеют внереальный характер, так как они говорят не о том, что есть, а о том, что должно быть. Они способны не соотноситься не только с законами природы, но и с психологическими законами функционирования самого разума.
Принадлежат ли эмоционально-правовые процессы к ряду долженствования? Иными словами, приложима ли категория долженствования к правовой эмоциональности? Отрицательный ответ на данный вопрос обосновывается следующим. С точки зрения категории долженствования могут рассматриваться не все сферы жизнедеятельности человека. Разница между, например, физиологическими органическими процессами и поэтической формой функционирования языка огромна. С данным примером вряд ли кто станет спорить. Но разве и все сугубо социальные явления находятся в едином категориальном ряду? Такие социальные продукты, как нормы, бесспорно, принадлежат к ряду должного ввиду того, что они подлежат оценке и сами служат инструментом оценки. То есть нормы есть долженствование в двойной степени. Эмоции же есть проявления наиболее глубинных слоев психики, не имеющих ничего общего с когнитивными процессам. Поэтому подводить правовую эмоциональность под категорию долженствования имеет не больше смысла, чем говорить о должном в неорганической природе. Правовая эмоциональность принадлежит не к должному ряду, а к ряду необходимого бытия. Но в тоже время спонтанность, непредсказуемость генерации данного эмоционального процесса, его зависимость от индивидуальных особенностей психики и социальной развитости делает помещение правовых эмоций в необходимые причинно-следственные связи крайне проблематичным. Таким образом, правовая эмоциональность принадлежит к ряду сущего, а норма – к ряду должного.
В-четвертых, несмотря на то, что и правовая эмоциональность, и нормативные суждения располагаются вне пределов категории истины, основания этого у них различны. Эмоции есть внепознавательные чисто субъективные психические процессы. Ввиду того, что эмоции не только не часть разума, но и не часть когнитивных процессов, правовая эмоциональность не направлена на созидание истинного эмоционального права. Истинной меры эмоциональных прав человека не существует, все зависит от личностной эмоционально-правовой развитости. «Я сам решаю, – писал М. Штирнер, – имею ли я на что-нибудь право; вне меня нет никакого права. То, что мне кажется правым, – и есть правое»189. В современном правоведении все более получает признание антиэтноцентричный принцип правовой самобытности тех или иных обществ190. Кто возьмет на себя смелость, тот или иной уровень интенсивности правовой эмоциональности назвать вершиной правовой психики по отношению к так называемой правовой отсталости?
Нормативные суждения, как и правовая эмоциональность, вне пределов критерия истинности, но по другим основаниям. Как известно, классическая логика изучает истинность высказываний, конечно, в логическом смысле слова «истина». Неклассические логики, наоборот, не занимаются истинностью высказываний. Вопрос об истине нормы вообще не имеет смысла, так как вопрос задается не о действительном, а о должном. Г. Кёльзен писал: «Не существует человеческого поведения, которое как таковое – в силу своего содержания – заведомо не могло бы составлять содержание правовой нормы»191. Данная нормативная точка зрения, конечно, не соответствует как социологическим, так и естественно-правовым идеалам, например, «общезначимой закономерности социальной жизни» как формальном критерии оценки объективной истинности конкретного содержания норм неокантианца Р. Штаммлера192. Да, нам может не нравиться содержание тех или иных норм, но мы не можем говорить о неистинности не действительного, а должного, и не можем признавать в качестве критерия должного потребности сущего. До возникновения конкретной нормы она не имеет никакой силы, но и после своего возникновения она не имеет силы действительности, не есть сущее, а выступает как оценка должного. Поэтому нет запрета на оценку самих норм, но критерии этой оценки вне ряда истины.
В-пятых, правовая эмоциональность и нормативная рациональность различны в своей способности к трансперсональной объективации. Сами эмоционально-правовые процессы носят неповторимый индивидуальный характер. Эмоционально-правовая реальность возникает спонтанно, как и любой другой эмоциональный процесс, существует лишь в неповторимых кратковременных или более-менее продолжительных психических процессах. К ним не приложимы никакие оценки и масштабы. Тем более, ни по каким масштабам невозможно регулирование спонтанной активности.
Нормы же имеют рациональную природу. Понятие разума одним из своих признаков имеет способность к абстрагированию и обобщению. Норма и является одним из самых ярких продуктов этой способности. Нормативное суждение носит общий характер. Норма по своей логике является многократной общностью. Прежде всего понятие нормы имеет общность, характерную для любого понятия. Но любая норма состоит из нескольких понятий, потому здесь наличествует бóльшая общность. Помимо этой формально-логической общности в норме присутствует «содержательно-логическая» общность. Б.А. Кистяковский, произведя анализ этой последней особенности нормы, выделил внутреннюю и внешнюю логические общности. Внутренняя общность заключается в том, что норма, выступающая в виде правила, придуманного лицом для самого себя, содержит общее положение, что в известных случаях надо поступать определенным образом. То есть всякая норма содержит общность индивидуального правила193. Помимо этого норме присуща и социальная внешняя логическая общность. «В сознании всякая правовая норма, – писал Кистяковский, – сопровождается убеждением, что согласно с правилом, выраженным в ней, должно действовать не одно какое-нибудь лицо, например, то, которое в данный момент сознает эту норму, а всякое лицо, для которого она по тем или другим причинам обязательна». Норма как бы объединяет общеобязательность логического понятия и социального закона долженствования.
Таким образом, если правовая эмоциональность есть сугубо субъективный спонтанный процесс, не претендующий на выход за кратковременные рамки, то норма обладает многократной применимостью и всеобщностью, носящей внепространственный и вневременный характер, и претендующий на всеобщее признание.
Наконец, в-шестых, правовая эмоциональность и нормативность имеют совершенно различное соотношение со сферой нравственности как части нормативной сферы. Если нравственность основывается на отношении к состоянию другого, не обязательно человека, то правовая эмоциональность лежит всецело вне сферы морали. Ведь функцией правовой эмоциональности является сохранение целостности содержания биотического и социального «Я» в условиях социального существования человека. То есть она всецело направлена на свое «Я» во всех его разновидностях, всецело эгоистична, во внеаксиологическом смысле этого слова, и безнравственна, а точнее будет сказать вненравственна.
и то, что называют нравственными нормами, и то что называют нормами права составляют единую нормативную (деонтическую) систему, близкую к недеонтической системе ценностей, и, собственно, их противопоставление друг другу не имеет достаточных оснований, за исключением политико-прагматических. Сторонники разграничения этических и правовых норм широко используют признак государственной охраны последних. Но этот признак – не более, чем прагматическое обоснование упрощения нормотворчества периода представительной власти, не имеющего ничего общего с теоретическим объяснением нормативного мышления. Ж.-Ж. Руссо вопрошал: «что же это за право, которое исчезает, как только прекращается действие силы?»; и далее: «Если нужно повиноваться, подчиняясь силе, то нет необходимости повиноваться, следуя долгу; и если человек больше не принуждается к повиновению, то он уже и не обязан это делать. Отсюда видно, что слово право ничего не прибавляет к силе. Оно здесь просто ничего не значит»194. Открыто, что еще до возникновения государства существовало социальное законодательство, ничем не отличавшееся от нравственности, так называемая мононорматика195. Кроме всего сказанного, даже если рассматривать проблему сквозь призму государства, то и в этом случае разграничение норм невозможно. Дело в том, что под охраной государства даже сегодня, не говоря о более ранних временах, находятся и нормы нравственности, в условном смысле слова. Таким образом, и нравственные, и правовые нормативные суждения едины, т.е. в-шестых, правовая эмоциональность всецело лежит вне сферы нравственности, в то время как нормативность и нравственность практически тождественны.
Возможно ли объединение правовой эмоциональности и нормативной правовой рациональности, феноменов со столь различными признаками, единым понятием права? Может быть, истина в синтезе эмоций и норм, эмотивистского и нормативистского подходов? Такую попытку в начале XX в. предпринял А.С. Ященко. Праву он дает следующее определение: «Право есть совокупность действующих в обществе, вследствие коллективно-психического переживания членами общества и принудительного осуществления органами власти, норм поведения, устанавливающих равновесие между интересами личной свободы и общественного блага». Налицо эклектичное соединение положений, выведенных из естественно-правовых, нормативистских, социологических и психологических оснований. Такой «комплексный» подход все чаще встречается и у современных исследователей196. Для верного же, по-нашему, разрешения поставленного вопроса нужен не синтез, а полное различение правовой эмоциональности и нормативной рациональности, сентиментальности и рациональности, помещение их в разные феноменальные ряды.
Таким образом, право – это дестигнатор реальных вненормативных эмоционально-правовых процессов. Другое дело, что в целях сохранения традиционной юридической терминологии наименование «право» возможно применять и в отношении нормативной рациональности, при этом четко различая эмоционально-правовые (эмоциональное право) и нормативно-правовые акты (нормативное право).
