Идеологии советского периода.
Однако уровень идеологической монолитности советского общества не мог сохраняться вечно. Нарушению монолитности способствовал целый ряд факторов. Например, можно отметить, что всегда существовалo противоречие между официальной коммунистической идеологией и реальной коммунистической практикой, между лозунгами официальной пропаганды и повседневной действительностью, с которой сталкивалась основная масса советских людей. Уже частичная десталинизация, предпринятая Н. Хрущевым в форме «критики культа личности И. Сталина», нанесла удар по ряду базовых ценностей, сформированных пропагандой в предшествующий период существования Советскогo Союза. Поставив под сомнение деятельность И. Сталина, Н. Хрущев тем самым бросил тень на всю советскую систему и ее идеологический фундамент. Сознавая последствия своих действий, Н. Хрущев шарахался из стороны в сторону, в итоге не сформулировав целей и направления своих реформ.
Идеологическая «эрозия» в полной мере стала реальностью уже во времена руководства страной Л. Брежневым. Его правление было отмечено, с одной стороны, небывалыми прежде достижениями, с другой — нараставшим разочарованием в прежних идеалах и ценностях. Прежде всего, оказались дискредитированы представления о «светлом будущем» — коммунизме, который не наступил в обещанные сроки, а партийное руководство избегало прямых объяснений с народом по этому поводу. К тому же, реальное повышение уровня жизни не всегда ощущалось психологически. Зачастую, наоборот, усиливалось недовольство своим материальным положением из-за сохранявшегося дефицита на многие товары и услуги. С обострением социально-экономических проблем усилилась деградация во многих сферах общественной жизни. Стала отчетливо обнаруживаться коррупция и разложение партийно- государственного аппарата. А всеохватывающая коррупция, по мнению французского социолога М. Догана, является симптомом делегитимации режима.
Но до полной его делегитимации в Советском Союзе в начале 1980-х гг. было еще далеко, тем более что общество по большей части находилось в неведении относительно реально стоящих перед ним проблем. Правда, это касалось не всех. В результате десталинизации, проведенной на рубеже 1950 — 1960-х гг., а также в результате ряда социальных, экономических и социокультурных процессов в советском обществе начинают появляться отдельные люди и даже целые группы, способные к критическому отношению к «социалистической действительности». Позже количество таких людей и групп увеличится. Среди факторов, способствующих этому, можно назвать модернизацию социальной структуры населения в целом, ослабление изоляции от внешнего мира, формирование своеобразного среднего класса по-советски, ядром которого были постепенно растущие группы гуманитарной и научно-технической интеллигенции, высококвалифицированные слои городских рабочих. В результате, как отмечал российский политолог А. Зудин, советское общество «ушло очень далеко от базовых официальных ценностей. Отказ от последовательной модернизации официальной идеологии в конечном счете способствовал подрыву ее корневой системы в массовом сознании. Социальная база официальных ценностей оказалась ограниченной наиболее отсталой частью общества. Она лишилась контакта с системой ценностей советского среднего класса, взаимоотношения с которым все больше сводились к формуле "внешняя лояльность — внутренне отчуждение".
Началось быстрое культурное структурирование позднего советского общества. Во-первых, на всем культурном пространстве идет рекомбинация "материала", преобразованного на предшествующих этапах динамики. Рождаются субкультуры — альтернативные формы культурной и социальной организации советского общества. К середине 80-х гг. пространство официальной культуры пронизывает цепь субкультур, находившихся на различных стадиях зрелости. Вполне сложившиеся интеллектуализиро- ванные культуры "западничества" и "русофильства" в субэлитных слоях, в советском "среднем классе" соседствуют с переплетающимися лирической и смеховой культурами. В тесной связи с ними возникает и особая техно- кратическая субкультура вспомогательных эшелонов ("мозговые центры" при партийно-государственных структурах). Идет формирование моло- дежной субкультуры».
В политическом плане одним из симптомов развернувшихся со- циокультурных процессов стало появление диссидентского движения. Диссиденты — это те, кто бросил вызов официальной идеологии и политической системе, используя либеральные по своей сути лозунги защиты прав человека. Хотя диссидентство было распространено только в Москве, Ленинграде, прибалтийских республиках и на Западе Украины (отчасти в Киеве), его наличие свидетельствовало о начале идеологической дифференциации советского общества. Эта дифференциация касалась и тех, кто официально сохранил лояльность к существующему режиму.
Советский диссидент А. Амальрик дал общую характеристику идео- логических течений, существовавших в СССР в 1970 — 1980-е гг. Рассмот- рим идеологии, которые, по его мнению, можно было выделить в тогдаш- нем Советском Союзе.
«Неосталинский марксизм» — это марксизм, протянутый сквозь игольное ушко ленинской теории захвата власти и сталинской практики ее удержания, а затем просеянный сквозь прагматическое сито наследниками Сталина. Социальная группа, поддерживающая эту идеологию,— партгосаппаратчики, прежде всего центра.
«Неосталинский национализм» — это своеобразный национал-большевизм, с одной стороны, опирающийся на марксизм, с другой — тянущийся в сторону все большего русского национализма с осовремененными старомосковскими идеями сильной «отеческой» власти. Его социальная опора — также партаппаратчики, но в большей степени провинциальные.
Следующая идеология, уже неофициальная — неославянофильство». Для нее характерна вера в исключительность России и в необходимость возвращения к старым русским домарксистским и вообще дозападным традициям, к православию. Хотя она враждебна идеологиям официальным, ее правое крыло с «неосталинским национализмом» связывает идея шовинизма. Но «неосталинскому национализму» совершенно чужды гу- манистические черты, присущие «неославянофильству» — своего рода «национализму с человеческим лицом». Как националистическая идеология она может опираться на весьма широкую социальную опору — и на полуинтеллигенцию города и деревни, и на более широкие слои.
«Социально-этическую идеологию» по традиции можно было бы на- звать «народнической». Эта идеология пыталась сформулировать идеи социальной справедливости, основываясь не на экономическом детер- минизме, а на нравственных постулатах. С «неославянофильством» ее связывала общая идея русского мессианства: вера в особую роль России и в то, что Россия дала или даст миру совершенные и уникальные формы человеческого общежития. Эта идеология также была традиционна для России, и она могла привлечь значительные слои разочаровавшейся в марксизме, но популистски настроенной интеллигенции.
«Либерально-демократическая идеология» сложилась под влиянием западного либерализма и считала желательной постепенную трансформацию советской системы в демократическое плюралистическое общество западного типа с учетом сложившейся структуры собственности, но с действенным контролем общества над экономикой и с предоставлением значительной свободы частной инициативе. Идея гуманизма и осознание ценности человеческой личности связывали эту идеологию с левым крылом «социально-этнической», народнической идеологии. Социальную опору «либерально-демократической идеологии» составляла значительная часть среднего класса — все те, кто достаточно энергичен и образован, чтобы добиться определенного успеха.
«Либеральный марксизм» — это идеология, связанная с «либерально-демократической идеологией» общей идеей правопорядка, т. е. установления и строгого соблюдения законов, гарантирующих, в частности, права человека. «Либеральный марксизм» — это идеология «социализма с человеческим лицом» применительно к Советскому Союзу. Она предусматривала демократизацию и плюрализацию общества при сохранении марксизма как ведущей идеологии и коммунистической партии как ведущей политической силы. Социальная опора этой идеологии — значительная часть воспитанного на марксизме среднего класса, в том числе партийных функционеров и менеджеров. «Либеральный марксизм» объединяла с «неосталинским марксизмом» общая идея построения социализма.
Кроме идеологий, А. Амальрик выделял субидеологии, называя их идеологиями-чувствами. Начинается анализ субидеологий с «охранительной идеологии власти» как более или менее идеологически оформленного чувства самосохранения. Эта субидеология эмоционально питает и идеологически питается прежде всего от «неосталинского марксизма» и «неосталинского национализма», но косвенно связана с «либеральным марксизмом» и «неославянофильством» как с возможными путями отступления. «Эгалитаризм (равенство и уравнительность) и наиионализм масс» — это, по мнению А. Амальрика, еще более чувство, чем идеология, выражается не в документах, а в народных настроениях. Эта идеология-чувство носит пассивно-взрывной характер, поскольку сквозь пассивное принятие действительности и желание просто «жить» она вдруг прорывается внезапными вспышками, чаще всего индивидуальными. Она могла бы представлять собой угрозу для стабильности советской системы, считал А. Амальрик, если бы эти вспышки стали групповыми. «Эгалитаризм и национализм масс» связан с «неославянофильством» и испытывает косвенное влияние «неосталинского национализма», который отождествляется с популярной идеей сильной власти, и «либерально-демократической идеологии», которая отражает тягу народа к большей личной свободе и более высокому уровню жизни (по примеру Запада).
Еще одна субидеология — «реформизм среднего класса» — это харак- терный для среднего класса конформистский подход к действительности с желанием избежать потрясений и каких-либо резких скачков в ту или иную сторону. У «реформизма среднего класса» прямая идеологическая связь с «либерально-демократической идеологией» и с «либеральным марксизмом», а также косвенная — с «неосталинским марксизмом», поскольку часть среднего класса представляла собой партийно-государственных функционеров.
Наряду с этим можно отметить и фундаментальные изменения в по- литической культуре позднесоветского общества периода «застоя». На место той искусственной гомогенности, которая сформировалась при Сталине, приходит характерная для дореволюционной России борьба западнической и почвеннической традиций. Зародившиеся в период «оттепели» относительно самостоятельные линии ведущих «толстых» литературных журналов сохранялись (до определенных пределов) и после ее окончания. Во второй половине 1960-х гг. все более заметной становится «западническая» традиция «Нового мира». А «Наш современник» и «Молодая гвардия» все более отчетливо выражают «почвенническую» традицию. Даже среди тех, кто открьгго бросил вызов системе, можно увидеть такое противостояние. Ведь Сахаров с его идеей «конвергенции» — это типичный «западник», а Солженицын во многих своих произведениях и публицистике выступал как «почвенник», традиционалист.
Возрождение особенностей национальной политической культуры, которые оказали значительное влияние на ход событий в период перестройки и «постперестройки», связаны с двумя обстоятельствами. Первое — это ослабление влияния официальной идеологии, о чем уже было сказано. Второе — объективное возрастание роли интеллигенции в позднесоветском обществе. Если дореволюционная русская интеллигенция фактически исчезла как социальный феномен в результате революции и последовавших после нее репрессий и массовой эмиграции, то пришедшая ей на смену интеллигенция советского общества прошла в своем развитии несколько этапов. К 1960 — 1970-м гг. интеллигенция стала массовой социальной группой «застойного» общества. При всей своей неоднородности (а она состояла из привилегированных и непривилегированных групп) советская интеллигенция по своей ментальности постепенно становилась похожей на дореволюционную, что, как будет показано далее, сказалось на ходе и результатах многих политических процессов.