Часть 2

36. Соедините название способа подачи текста в древнерусском пении XVI — XVII вв. и образец такой подачи:

«Съгрешихомъ, безъзаконовахомъ, не оправдихомъ предъ Тобою, ни съблюдохомъ, ни сътворихомъ, якоже заповеда намъ, но не предажь насъ до коньца отъчьскыи, Боже».	Истинноречие
«Согрешихомо и беззаконовахомо, не оправдихомо передо Тобою, ни соблюдохомо, ни сотворихомо, якоже заповеда намо, но не предаиже насо до конеца отеческыи, Боже»	Раздельноречие

37. Соедините описание звона с его названием:

Длительный праздничный звон во все колокола	Перебор
Звон поочередно в каждый колокол по одному или несколько ударов	Трезвон
Звон во все колокола, начиная с самого маленького колокола до самого большого, а после удара в большой колокол — удар во все колокола вместе	Перезвон

38. Прочитайте отрывок из стихотворения л.Н. Ошанина «Сысой». Кого поэт называет «стариком Сысоем»? Какое событие он описывает в этом стихотворении?

…В век беспамятный, некрещеный,

Поражая своей красой,

Возвращенный, живой, прощенный…

Вновь очнулся старик Сысой.

Звуки светлые и густые,

Напоенные стариной,

Вновь проносятся над Россией,

Замирая в глуши лесной.

Через заросли повилики,

Через смолкнувшие века

Снова слышит Ростов Великий

Голос вещего старика.

Часть 3.

39. Основываясь на воспоминаниях протоиерея Анатолия Правдолюбова о колокольном звоне в Троицком храме г. Касимова 1920-х годов, опишите устройство колокольни и порядок звона в этом храме.

«Звонить на нашей колокольне было чрезвычайно легко и приятно. Большой колокол обычно обслуживался двумя звонарями, но сильный человек мог и один звонить. А мелкие колокола, висящие в пролетах, были в ведении всегда одного человека. От второго колокола (не помню вес, но всячески не меньше двухсот пудов) протягивалась над головою звонаря цепь, а к ноге его спускалась от цепи широкая петля, и звонарь звонил во второй колокол одновременно с маленькими, вставив ногу в петлю и опуская ее, когда нужно, к полу. В правой руке своей звонарь маленьких колоколов держал катушку от четырех самых меньших колокольчиков, висевших справа от него. А по левую сторону от звонаря был на деревянном столбе укреплен железный диск — как бы столешница, и к ней были прикреплены веером цепи висящих в пролетах слева больших колоколов — пять цепей. В распоряжении трезвонщика было таким образом десять колоколов, а всего в звоне участвовали вместе с большим — одиннадцать. Двенадцатый колокол (чуть меньше размером второго колокола) был старше годами, от него была протянута веревка вниз к земле. Когда нужно было, подавали с земли «повестку» к началу или прекращению звона. В самые обыкновенные будни или в постовские простые дни на колокольню не лазали, а звонили снизу за веревку. Колокол этот звонил совсем вразрез с подобранной гармонией упомянутых одиннадцати колоколов, что было очень удобно, так как «повестка» очень хорошо сразу слышалась, как бы громко ни звонили. И в пост — заунывный, отменный от мясоеда звон, умилял душу.

Еще когда устанавливали колокола на колокольне, мастер, приезжавший с этим делом, учил людей звонить. Самым хорошим учеником оказался сын старосты — Володя Старченков. Он где-то жил на стороне, когда мы в двадцатых годах приехали. Но иногда он приезжал и звонил. Родители мои и деды, да и я сам, не могли слушать его без слез. Вторым по мастерству был некто Миша Бобиков, школьный товарищ матушки Ольги Михайловны — добродушный и рыжий юноша, живший прямо около церкви. Признанным всеми третьим номером был я. Уже несколько натренированные фортепианной игрой мои руки никогда не уставали (как впоследствии не уставали заряжать полуавтоматическую пушку на войне, и еще впоследствии вынимать множество просфор в церкви). Звонили мы по полчаса перед службой, заблаговременно начиная. В большие праздники звонили целый час после службы, что напоминало Пасху, с той лишь разницей, что звон был не беспорядочный, а весьма ритмичный, в руках же Володи Старченкова — дивно художественный. Бывало у мамы за праздничным столом уже по куску пирога гости съедят, а мы все еще звоним!

А колокола качаются на толстых сыромятных ремнях. Огромные, вверху колокольни, квадратного сечения, укрепленные толстым железом балки. Ремни намотаны в несколько слоев и застегнуты гигантской пряжкой, острие которой пронизывает все слои кожи. Колокола покачиваются не только нижними краями, но и вверху, так как ремни позволяют им несколько плавать в воздухе. Сияют на боках колоколов рельефные иконы святых, этакие довольно изящные барельефы. Над ними и под ними блестящие же славянские буквы: «Благовествуй, земле, радость велию, хвалите, небеса, Божию славу». В самом деле: в земле и из земных элементов слитый колокол заставляет воздух, всю стихию видимого неба звучать и петь Божию славу. Написано на крупных колоколах и то, на каком заводе, когда именно отлит тот или иной колокол, и сколько в нем весу. А еще была особенность такая. Наша колокольня, невысокая и очень широкая, качки не имела. Не то на колокольнях узких. Там обязательно немного бывает качка. Соборная колокольня была у нас очень высокая и довольно узкая. Она вся была устроена на каркасе из мощных двутавровых стальных балок. Я на ней не бывал, но дед рассказывал, что язык большого колокола приходилось раскачивать ровно полчаса до первого удара. А когда звонили, то страшно бывало стоять наверху от явной и довольно большой качки. Она даже с земли была несколько заметна. Очень приятно, когда в ушах при звоне щекочет и все время журчит что-то, какие-то, наверное, ультразвуки. И наверху очень явственно слышны многие обертоны, сопровождающие основной тон колокола. Каждый колокол — неповторимое нечто по наличию и соединению этих обертонов. Казалось бы, они и не подходят друг к другу, но вместе все создают порой необычайно благородный бархатистый тембр. Ведь колокол звучит всеми своими кругами, которых в нем, сужающемся кверху, неисчислимое множество. Назвонишься, бывало, и идешь домой почти глухой, и уши приятно ноют. Несколько часов — будто вата в ушах. Я думал поначалу: «Не пройдет мне даром мое звонарство, буду вот все переспрашивать: «Ась? Что? Повторите громче, не слышу». Но не тут-то было. До пожилого возраста, почти до старости у меня сохраняется исключительной чуткости слух, так что летом, если нет посторонних шумов, ясно слышу, как на стене мушиные лапки по очереди с особым звуком прилипают к стене и отлипают от нее».