Фреймирование конфликта как этнического

В южной Словакии в 1995 году после футбольного матча два молодых словака вытолкнули из поезда двух юношей-венгров. Хотя один из юношей серьезно пострадал, а инцидент произошел после того, как венгры пели венгерские национальные песни, насилие бы-

206

IV. Этническое и националистическое насилие

ло истолковано в данном случае как пьяное поведение неуправляемых футбольных фанатов, а не как «этническое насилие», и даже националистическая пресса в Венгрии не попыталась мобилизоваться в связи с этим событием (полевые заметки Брубейкера). Сходным образом, когда в 1995 году в районе Эстонии с преимущественно русским населением сгорела дотла эстонская средняя школа, даже сами эстонцы истолковали поджог как дело рук мафии, и мобилизации не произошло, хотя никто так и не понял, почему мафия могла заинтересоваться средней школой (полевые заметки Лэйтина). Эти примеры иллюстрируют то, что мы имели в виду выше, когда говорили о конститутивном значении кодирования или фреймирования этнического насилия. «Этническое» качество «этнического насилия» не является внутренним для самого акта насилия, оно возникает постфактум в интерпретативных суждениях. Такие суждения часто оспариваются, чем порождается, говоря словами Горовица [Horowitz, 1991а, р. 2], «метаконфликт» — «конфликт из-за природы конфликта». В нем получает обоснование будущее насилие, и поэтому он может оказывать обратное влияние на конфликт [Lemarchand, 1996, сh. 2; McGarry, O'Leary, 1995]. Конститутивные акты социального определения, в котором интерпретируется насилие, и социальные битвы вокруг такой интерпретации все больше осознаются как важный аспект феномена этнического насилия [Brass, 1996a, 1997; Abelmann, Lie, 1995].

Гендер

Подобно другим формам насилия и войны, подобно феноменам этничности и национальности вообще [Verdery, 1994], этническое и националистическое насилие имеет совершенно отчетливую гендерную окраску. ЭТА басков и Ирландская республиканская армия (ИРА), например, состоят в основном из мужчин[Waldmann, 1989, р. 154; Zulaika, 1988, р. 182], хотя Аретксага

207

Роджерс Брубейкер. Этничность без групп

[Aretxaga, 1995, р. 138] пишет о желании женщин получить признание в качестве полноправных членов ИРА, а не ее женской организации. Как жертв этнического насилия женщин иногда старательно оберегают, а иногда сознательно преследуют (о чем свидетельствуют, например, печально известные массовые насилия над боснийскими женщинами-мусульманками со стороны боснийских сербов [Коrас, 1994]). Необходимо исследовать, какие роли женщины могут играть в конкретных этнических бунтах, — возможно, например, что они не обязательно выступают непосредственными зачинщиками, но могут побудить мужчин к участию в бунтах, взывая к их чувству стыда [Hansen, 1996, р. 153]. Кац [Katz, 1988] доказывает, что хотя женщины, как и мужчины, подвержены «соблазну преступления», характерные формы женской преступности отличаются от мужских; можно ожидать, что это верно и об этническом насилии.

Репрезентации этнического насилия тоже имеют явный гендерный характер. Недавние исследования национализма показывают, что предполагаемые угрозы для «нации» (и действительные нападения на нее) во многих обстоятельствах понимаются как пугающее или действительное «насилие» или «изнасилование» «невинной женственной нации» брутальным мужественным агрессором [Harris, 1993, р. 170; Verdery, 1994, р.248-249]. Для защиты от таких угроз и нападений или для мщения за них в качестве компенсирующих и даже избыточно компенсирующих факторов утверждаются, очевидно, маскулинные добродетели. В Индии, например, индуистские националистические организации предлагают своим новобранцам «способ восстановления маскулинности», давая им возможность «преодолеть [стереотипно] „женоподобного" мужчину-индуиста и превзойти демонизированного врага, будто бы сильного, агрессивного, воинственного, могучего и мужественного мусульманина» [Hansen, 1996, р. 148, 153].

208