IV. Этническое и националистическое насилие

леммы безопасности в теории международных отношений — и от политических и экономических подходов к этническому насилию вообще — в культуралистских работах стремятся определить, каким образом страхи и угрозы конструируются через нарративы, мифы, ритуалы, воспоминания и другие культурные репрезентации [Atran, 1990]. Поэтому в культуралистском анализе дилеммы безопасности предстают субъективными, а не объективными, и локализованными в области смысла и дискурса, а не во «внешнем мире». Во многих исследованиях (например: [Tambiah, 1996; Bowman, 1994]) признается решающая роль этнических элит в создании этнической опасности посредством крайне избирательных и часто искаженных нарративов и репрезентаций, намеренного культивирования слухов и т. д. Но успех таких изготовителей страха понимается как зависящий от исторически обусловленного культурного отклика на их подстрекательские призывы; считается, что культурные «материалы» имеют внутреннюю логику или связность, что делает их до некоторой степени невосприимчивыми к умышленным манипуляциям циничных политиканов.

Хотя такие объяснения могут быть правдоподобными и даже неопровержимыми «на уровне смысла» [Weber, 1968, р. 11], у них есть два изъяна. Первый очевиден: трудно знать, действительно ли, когда, где, до какой степени и каким образом упомянутые верования и страхи овладевают людьми. Каким образом мы узнаем, что в Индии самая «неистовая и бессмысленная индуистская пропаганда», «самые возмутительные мысли» о якобы злом, опасном и угрожающем мусульманском «другом» стали предметом «широкой веры» и образовали «настоящий новый „здравый смысл"» [Pandey, 1992, р. 42-43; Hansen, 1996]? Как мы узнаем, что в Шри-Ланке в 1983 году тамилы воспринимались как «бесчеловечно жестокие, коварные и демонически вездесущие» [Spencer, 1990, р.619], как «агенты зла», которых надо искоренять с помощью своего рода «ги-

205

Роджерс Брубейкер. Этничность без групп

гантского заклинания» [Kapferer, 1988, р. 101]? Почему мы вправе утверждать, что в приграничных районах Хорватии, населенных сербами, сербы действительно боялись хорватов как новоявленных усташей? Не имея прямых доказательств (или, в лучшем случае, опираясь на отдельные свидетельства) верований и страхов, исследователи-культуралисты часто полагаются на националистические пропагандистские брошюры [Pan-dey, 1992, р. 43; Lemarchand, 1996, сh. 2], причем не могут оценить, до какой степени и каким образом такая вселяющая страх пропаганда усваивается ее адресатами. (Мэлкки [Malkki, 1995] пытается документально установить степень такой интернализации по результатам своей полевой работы среди беженцев-хуту из Бурунди, но, имея дело с жертвами насилия (почти геноцида), а не с самими насильниками, она рассматривает собственно последствия, а не причины этнического насилия; впрочем, последствия прошлого насилия могут становиться причинами будущего насилия в ходе долгого цикла упорного насильственного конфликта [Lemarchand, 1996; Atran, 1990].) Вторая проблема заключается в том, что в культуралистских объяснениях (хотя они не одиноки в этом отношении), как правило, объясняется слишком многое и завышается уровень ожидаемого этнического насилия. Они не могут объяснить, почему насилие происходит только в конкретное время и в конкретных местах и почему даже в таких случаях в нем участвуют только некоторые люди. Культурные контекстуализации этнического насилия, сколь угодно живые, сами по себе не являются его объяснениями.