IV. Этническое и националистическое насилие

тегия» — термин, предпочитаемый в международных отношениях и теории игр) понимается в этих традициях несколько по-разному: в международных отношениях оно обозначает масштабные замыслы государств, прибегающих к политике силы; в теории игр — совершенно конкретный план действий в конкретной игре; а в общей теории рационального выбора — индивидуальную деятельность, направленную на максимальное увеличение ожидаемой субъективной полезности. Однако этническое насилие во всех трех традициях понимается как продукт рационального действия, а не эмоции или иррационального начала, хотя основополагающие структурные условия рассматриваются как решающий фактор, формирующий контексты выбора.

Модели, основанные на теории международных отношений

Исследователи международных отношений [Jervis, 1978], принадлежащие к реалистической школе, говорят о существовании «дилеммы безопасности» в условиях анархии, когда даже неагрессивные действия некоего актора с целью укрепления собственной безопасности воспринимаются другими как угроза и вызывают ответные движения, которые в итоге уменьшают безопасность первого. Хотя дилемма безопасности была сформулирована для объяснения межгосударственных

левых исследованиях в Уганде, Мозамбике и Перу, разрабатывает модель «индустриальной организации» насилия в гражданской войне. Насилие, по его мнению, возрастает пропорционально иностранной поддержке; чем больше бунтовщики вынуждены рассчитывать на местные ресурсы, тем более тщательно они обучают кадры и тем меньше грабят и убивают. Согласно другой, игровой модели, предложенной Азамом и Хёффлером [Azam, Hoeffler, 2002] и подкрепляемой статистическими данными на материале Африки, государственные армии, подавляющие бунты, выбирают равновесие, которое оборачивается террором по отношению к гражданскому населению.

195

Роджерс Брубейкер. Этничность без групп

войн, она применяется также к внутригосударственному этническому насилию.

В центре аргументации, впервые сформулированной Позеном [Posen, 1993], находится окно возможностей (и уязвимости), открывающееся в результате коллапса центральной власти в многонациональных империях (см. также: [Carment et al., 1997]). В таких обстоятельствах, особенно учитывая исторические свидетельства о серьезной межгрупповой враждебности (которая в пересказе, конечно, преувеличивается и искажается), группы склонны рассматривать националистическую мобилизацию друг друга как угрозу. Эти ощущаемые угрозы могут служить стимулами для упреждающей атаки или по меньшей мере для ответной мобилизации, которая в свою очередь воспринимается другой группой как угроза, что порождает мобилизационую спираль, способную приводить к насилию, тем более что в условиях упадка государства насильственные действия могут предприниматься самостоятельно группками радикалов, неподконтрольных слабым государствам, которые начинают формироваться на территории прежнего государства.

Конечно, подход к этническому насилию с точки зрения международных отношений не лишен недостатков. Этнический конфликт резко отличается от межгосударственного [Laitin, 1995c]. Государства — отдельные и четко ограниченные сущности (хотя невозможно однозначно [Mann, 1993, сh. 3, 21] трактовать их как «унитарных акторов», вопреки обычной практике исследователей международных отношений [Evera, 1994]). Этнические группы, напротив, не являются «данными» сущностями с ясными правилами членства, что хорошо известно благодаря поколению исследователей [Barth, 1967; Барт, 2006; Young, 1965]. Редко имеется единственный «лидер», обладающий признанным правом говорить от имени группы. В результате в этнической группе обычно отсутствует то, чем обычно располагают государства, а именно лидер

196