IV. Этническое и националистическое насилие

ступников в собственных рядах и обычных граждан-тамилов, заподозренных в помощи сингалам.

Второй внутригрупповой механизм — и классическая тема в социологии конфликта [Simmel, 1955; Coser, 1956] — заключается в предумышленной инсценировке, стимулировании, провоцировании, драматизации или интенсификации насильственных или потенциально насильственных конфронтаций с посторонними. К таким подстрекательским и провокационным действиям обычно прибегают должностные лица, которые, почувствовав свою уязвимость, хотят перенаправить внутригрупповые угрозы собственному положению путем переопределения основных линий развития конфликта и переноса их в межгрупповое русло, а не во внутригрупповое, как хотелось бы тем, от кого исходит угроза. Но такие действия могут предприниматься и этими последними ради дискредитации должностных лиц. Проделанный Гэгноном [Gagnon, 1994-1995] анализ внутренней борьбы в Сербии как фактора, способствовавшего кровавому распаду Югославии, — наиболее теоретически отчетливое современное исследование такого механизма. Гэгнон доказывает, что консервативная коалиция партийных лидеров, местных и региональных элит, националистически мыслящих интеллектуалов и части армейского руководства под угрозой экономического кризиса и жестких требований рыночных и демократических реформ в середине 1980-х годов спровоцировала насильственную этническую конфронтацию — сначала в Косово, а потом с более фатальными последствиями в населенных сербами пограничных районах Хорватии; упомянутым силам удалось определить этничность (особенно предполагаемую угрозу сербской этничности) как самую неотложную политическую проблему и благодаря этому — разгромить своих противников-реформаторов и удержаться у власти. Хотя эмпирический анализ Гэгнона односторонне сфокусирован исключительно на сербском руководстве (а примерно такие же

187

Роджерс Брубейкер. Этничность без групп

выводы можно было бы сделать и о хорватском руководстве), его теоретические доводы в пользу внутригрупповых источников межгруппового конфликта являются ценными. В более широком исследовании национализма и демократизации Снайдер [Snyder, 1998] доказывает, что такие провокационные стратегии имеют наибольший шанс на реализацию и успех в переходящих к демократии, но институционально слабых государствах. Другие примеры таких культивированных конфронтаций, порождаемых внутригрупповой динамикой, представлены в исследованиях ситуаций в Судане [Deng, 1995] и Руанде [Prunier,1995].

Третьим важным внутригрупповым механизмом является этническая перекупка [Rabushka, Shepsle, 1972; Rothschild, 1981; Horowitz, 1985, сh. 8; Kaufman, 1996]. Это может происходить в контексте конкурентной электоральной политики, когда несколько партий, идентифицируемых с одной и той же этнической группой, соревнуются за поддержку, причем ни одна из них (в конкретных электоральных конфигурациях) не имеет стимула обрабатывать избирателей другой этнической принадлежности, но каждая хочет продемонстрировать своим избирателям, что она более национальна, чем другая, и хочет защитить себя от обвинений со стороны другой партии в «мягкости» в этнических вопросах. Это властный механизм (причем общий, не сводящийся к этнической перекупке). То, как он работает, теоретически ясно, а классическим и трагическим доказательством того, что иногда он приводит к усилению конфликта и порождает насилие, стали события в Шри-Ланке [Horowitz, 1991c; Pfaffenberger, 1994].

Однако перекупка происходит не всегда, и она не всегда «окупается» как политическая стратегия, когда ее пытаются применить. В Индии, как показывает Чандра [Chandra, 2002], институционализация множественных измерений этнической идентификации ограничивает подобные манипуляции. И вопреки многим мнениям Гэгнон (1996) доказывает, что насильствен-

188