IV. Этническое и националистическое насилие

эти в высшей степени «гроздевые» инциденты националистического насилия в контексте более широкого цикла националистического противостояния. Он показывает, что националистические столкновения становились все более насильственными (и все больше принимали форму длительного вооруженного конфликта) в конце мобилизационного цикла в связи со спорами о границах между республиками (и возникающими государствами) в тот момент, когда действующая власть (насколько она вообще существовала) переходила от распадающегося центра к появляющимся на его территории государствам. Отчасти Бейсингер вторит сведениям Тарроу [Tarrow, 1994; Delia Porta, Tarrow, 1986] о возникновении тенденции к насилию в Италии в конце мобилизационного цикла. Хотя работа Тарроу — особенно вывод, что насилие и протест не конгруэнтны — не имеет прямого отношения к теме этничности, некоторые ее результаты важны для изучения этнического насилия. В Италии насилие возрастает по мере ослабления организованного протеста. На излете мобилизации насилие осуществляется отколовшимися группировками как единственный способ подрывной деятельности. Хотя динамика в этих двух случаях различна, и Бейсингер, и Тарроу рассматривают насилие как фазу мобилизационного цикла, а не как естественное выражение социального конфликта или социального протеста.

Открытие паттернов на основе конкретных случаев

Для анализа этнического конфликта и насилия в постколониальной Африке и Азии книга Горовица [Horowitz, 1985] остается классическим текстом. Пытаясь извлечь паттерны из совокупностей (в широком смысле) сопоставимых случаев, он делает ударение на социально-психологических и когнитивных основах и весьма развитых символических измерениях насильственного этнического конфликта; особо подчеркива-

183

Роджерс Брубейкер. Этничность без групп

ет тревожные суждения о достоинстве одной группы по сравнению с другой и акцентирует сталкивающиеся претензии на групповую легитимность⁶. В то же время Горовиц систематически учитывает роль институтов — особенно электоральных систем, вооруженных сил и федеральных структур и законов — в поощрении или предотвращении насильственного этнического конфликта [Horowitz, 1985, pt. 3-5; 1991с]. Его аргументы касательно институциональных моделей — особенно устройства электоральных систем — в контексте Южной Африки после падения апартеида [Horowitz, 1991a] вызвали возражения у Лийпхарта [Lijphart, 1990] и привели к оживленной дискуссии. К этой дискуссии в работах Лийпхарта (2002) и Горовица (2002) примыкало более общее обсуждение консоциативных механизмов, которые первый защищает, а другой критикует.

Недавно Горовиц (2001) вспомнил о своем былом (1973, 1983) интересе к этническим бунтам. В новой книге он анализирует морфологию и динамику «смертельного этнического бунта», опираясь в своих индуктивных заключениях на детальные описания сотни бунтов, произошедших главным образом после 1965 года примерно в сорока постколониальных странах. Ратуя за разукрупняющий подход к этническому насилию, Горовиц отличает смертельный этнический бунт, определенный как массовое гражданское межгрупповое насилие, в котором жертвы выбираются по их принадлежности к группе, от других форм этнического (или более или менее этнизированного) насилия, а именно: геноцида, линчевания, бандитских нападениий, насильственных протестов, длительных

⁶ Петерсен [Petersen, 1998], работающий, вообще говоря, в сходной теоретической традиции, доказывает, что вызванный структурными факторами ресентимент, связывающий индивидуальное чувство и групповой статус, наилучшим образом объясняет этническое насилие в широком спектре событий в Восточной Европе.

184