IV. Этническое и националистическое насилие

за границей этническим родственникам [Tambiah, 1986; Anderson, 1992]. А уплотняющаяся сеть международных и неправительственных организаций обеспечила большую международную легитимность, зримость и поддержку требованиям этнических групп (нормативно поддерживаемых «культуралистскими» расширениями и трансформациями первоначально строго индивидуалистического языка прав человека, преобладавшего в течение нескольких десятилетий сразу после Второй мировой войны). Эта институциональная и нормативная трансформация на уровне того, что Мейер [Meyer, 1987] называет «мировым государством», дает еще один стимул к этническому фреймированию вызовов существующим режимам. Заранее обозначим тему, на которой остановимся позже: этничность не является предельным, далее не сводимым «источником» насильственного конфликта в таких случаях. Скорее, конфликты, движимые битвами за власть между протестующими и власть предержащими, по-новому этнизируются, по-новому фреймируются в этнических терминах.

ЭТНИЧНОСТЬ, НАСИЛИЕ И ЭТНИЧЕСКОЕ НАСИЛИЕ

Попытки теоретического осмысления этнического и националистического насилия выросли на почве двух почти не пересекающихся литератур: исследований этничности, этнического конфликта и национализма, с одной стороны, и исследований коллективного или политического насилия — с другой. В каждой из этих обширных и весьма разнотемных литератур этническое и националистическое насилие лишь недавно стало отдельным и самостоятельным предметом исследования.

В исследованиях этничности, этнического конфликта и национализма объяснения конфликта четко не отделены от объяснений насилия. Насилие обычно

171

Роджерс Брубейкер. Этничность без групп

понимается — пусть и негласно — как уровень конфликта, а не как форма этого конфликта и, конечно, не как форма самостоятельного социального или политического действия. Большинство обсуждений насилия в бывшей Югославии, например, встроено в богатый контекст повествования о распаде государства [Glenпу, 1992; Cohen, 1993; Woodward, 1995]. Насилие как таковое редко становится отчетливым и устойчивым, теоретическим и аналитическим центром в исследованиях этнического конфликта (хотя положение начинает меняться благодаря книге Лемаршанда о Бурунди [Lemarchand, 1996] и работам Тамбиа, Брасса и Горовица [Tambiah, 1996; Brass, 1997; Horowitz, 2001] об этнических бунтах).

В исследованиях коллективного или политического насилия, с другой стороны, этничность присутствовала до недавних пор лишь случайным и второстепенным образом. В ряде влиятельных работ (например: [Gurr, 1970; Гарр, 2005; Tilly, 1978]) этничность вообще почти не фигурировала. Показательно, что Гарр употреблял общий термин «диссиденты» для характеристики неправительственных участников гражданской борьбы. Хотя эмпирическая значимость этничности признавалась, ее теоретическая значимость редко становилась предметом специального анализа — как если бы этническое (или же этнически обусловленное или фреймированное) насилие не представляло ничего особенного с аналитической точки зрения. Таким образом, этничность осталась вне теории и не была интегрирована в ключевые аналитические или теоретические концепции.

В последние годы, несомненно, происходит явный «этнический поворот» в исследовании политического насилия, параллельный «этническому повороту» в исследованиях международных отношений, проблем безопасности и в других областях научного мира, сложившегося после окончания холодной войны. Но этот неожиданный поворот к этничности и националь-

172