IV. Этническое и националистическое насилие

нальное насилие [Bowen, 1996; Brubaker, 1998b]. Этническое насилие требует нашего внимания, поскольку оно ужасно, а не потому, что оно повсеместно. Тем не менее, хотя проблемы измерения и кодирования не поддаются надежной калькуляции, две общих характеристики «позднего современного» мира, мира после окончания холодной войны (помимо конкретных травм, причиненных распадом государств в случаях Советского Союза и Югославии), вероятно, способствовали росту массы этнического и националистического насилия и, почти несомненно, увеличению доли этнического и националистического насилия в совокупном политическом насилии — т. е. тому, что можно было бы назвать этнизацией политического насилия. Первую можно назвать «упадком веберовского государства»: имеем в виду утрату (неравномерную, разумеется) государствами способности поддерживать порядок путем монополизации легитимного использования насилия на собственной территории и появление в некоторых регионах и — что самое поразительное — в Африке, южнее Сахары, так называемых квазигосударств [Jackson, 1990; Jackson, Rosberg, 1982], организаций, формально признаваемых и узнаваемых в качестве государств, однако не имеющих (или почти не имеющих) эмпирических атрибутов государственности. Окончание холодной войны еще больше ослабило многие страны третьего мира, поскольку сверхдержавы стали меньше заботиться о военных и других укрепляющих государство ресурсах, а гражданам (и соседям) государств, образовавшихся на территории бывшего Советского Союза, больше угрожает слабость государства, нежели его сила [Holmes, 1997]. Такие «слабые веберовские» государства, или квазигосударства, больше подвержены разного рода насилию, включая этническое [Desjarlais, Kleinman, 1994], и по определению менее способны подавлять насилие, хотя, увы, все так же способны совершать его. Между тем более сильные государства Запада по-прежнему не хотят использовать военную силу—

169

Роджерс Брубейкер. Этничность без групп

особенно в одностороннем порядке, без достижения широкого согласия между государствами-союзниками — и вмешиваться в конфликты за своими границами [Haas, 1997]. В результате «слабые веберовские» государства третьего мира больше не могут полагаться на внешнего покровителя в деле поддержания мира, как они поступали в эпоху холодной войны.

Вторым контекстуальным аспектом мира после окончания холодной войны, о котором надо сказать, является закат основного идеологического противостояния между левыми и правыми, которое определяло главные линии большинства политических конфликтов и многих гражданских войн после Французской революции. С 1950-х и вплоть до начала 1980-х годов не чурающиеся насилия оппоненты существующих режимов могли как нельзя лучше мобилизовывать ресурсы — деньги, оружие и политическую и материально-техническую поддержку — путем выражения своей оппозиционности представителям государства на языке великого идеологического противостояния между капитализмом и коммунизмом. Государственные деятели мобилизовывали ресурсы точно так же. Сегодня эти стимулы к фреймированию конфликтов в монументальных идеологических терминах исчезли. Но даже без прямых положительных стимулов к фреймированию конфликтов в этнических терминах это приводит к заметной этнизации насильственных столкновений между протестующими и представителями государства, поскольку приоритетное неэтническое фреймирование таких конфликтов становится менее правдоподобным и менее прибыльным.

Кроме того, могут быть серьезные стимулы к фреймированию таких конфликтов в этнических терминах. С возрастанием значимости разбросанных по всему миру диаспорных социальных образований [Clifford, 1994; Appadurai, 1996; Cohen, 1997; Sheffer, 2003], например, и протестующие, и чиновники в поисках ресурсов все более активно обращаются к рассеянным

170