III. Этничность как познание

чивость расовых смыслов и категорий» [Omi, Winant, 1994, p. 4]⁷.

Общее отступление от объективизма явно произошло и в исследовании национальности: переход от определений национальности по признакам общего языка, культуры, территории, истории, экономической жизни, политических механизмов и т.д. к определениям, подчеркивающим субъективный смысл национальности или притязаний на национальность, как в характерном „круговом" утверждении Хью Сетона-Уотсона, что «нация существует, когда значительное число людей в сообществе рассматривают себя или ведут себя так, как будто они образуют нацию» [Seton-Watson, 1977, р, 5]. Подобно этничности и расе, нация тоже отчетливо осмыслялась как «основной оператор всеохватывающей системы социальной классификации» [Verdery, 1993, р. 37; Вердери, 2004, с. 297] и как «практическая категория» [Brubaker, 1996, сh. 1].

Эмпирическая работа, производимая под влиянием этого нового понимания центральной роли — в сущности, конститутивного значения — категоризации и классификации для этничности, расы и нации, образует две широкие области⁸. Один кластер составляют историческое, политическое и институциональное ис-

⁷ Конечно, во многих работах о расе — и в некоторых работах об этнической, национальной и других идентичностях — конструктивистский язык маскирует эссенциалист-ские или по крайней мере субстанциалистские посылки [Loveman, 1999; см. также: наст. изд., гл. II].

⁸ Перенаправление исследований на границы, категории и классификацию явно просматривается и в современных работах, концентрирующихся не на этничности как таковой, но на более широких, более общих социальных процессах, таких как социальное исключение и неравенство (которые, конечно, имеют самое прямое отношение к расе, этничности и национальности). Например, Тилли [Tilly, 1998] отводит «категориальному неравенству» центральное место в теоретическом аргументе о структуре и динамике «устойчивого неравенства».

131

Роджерс Брубейкер. Этничность без групп

следования официальной, кодифицированной, формализованной практик категоризации, применяемых влиятельными институтами власти — прежде всего, государством. Фукианская концепция ментальности управления (governmentality) была здесь важной опорной точкой [Burchell et al., 1991], как и концепция символической власти, определяемой Бурдьё [Bourdieu, 1994; Бурдье, 2007в] как власть устанавливать, что есть что и кто есть кто, и тем самым навязывать легитимные принципы понимания и разделения социального мира. Второй, меньший кластер охватывает этнографические и микроинтеракционистские исследования неофициальных, неформальных, «обыденных» практик классификации и категоризации, используемых обычными людьми.

Изучение официальных практик этнической, расовой и национальной категоризации началось с исследования колониальных и постколониальных обществ. Не останавливаясь специально на категоризации как таковой, авторы некоторых теперь уже классических работ показали, как колониальное правление преобразует ранее существовавшие образцы социальной идентификации и формирует образцы этнической мобилизации через идентификацию, навешивание ярлыков и дифференциальную трактовку этнических групп (см., например: [Young, 1976; Geertz, 1963; Гирц, 2004; Horowitz, 1985]). Авторы недавно вышедших работ, уделяющие больше внимания собственно системам классификации и категоризации, показали, что практики правителей — называние, учет и классификация — воздействовали на самопонимания, социальную организацию и политические требования коренного населения [Anderson, 1991, сh. 10; Андерсон, 2001, гл. 10; Арра-durai, 1996; Dirks, 1992; Hirschman, 1986; Jackson, 1999; Jackson, Maddox, 1993].

Растет число исследований, где рассматриваются также официальные практики категоризации в неколониальных контекстах. По большей части эта литера-

132