II. За пределами «идентичности»

Намерение писать об «идентификациях», которые возникают, кристаллизируются и исчезают в конкретных социальных и политических обстоятельствах, вполне может вдохновить на создание совершенно другой истории, нежели та, что порождается намерением писать об «идентичности», связывающей прошлое, настоящее и будущее в одном слове.

Космополитические интерпретации американской истории подвергались критике за то, что они элиминируют страдания из характерного исторического опыта афроамериканцев: прежде всего страдания, вызванные рабством и дискриминацией и борьбой против них. Эти страдания действительно были особенностью опыта афроамериканцев [Lott, 1996]. Призывы к пониманию особенности опыта получают, следовательно, мощный резонанс. Однако существует опасность уплощения сложной истории в результате сосредоточения на отдельно взятой единственной «идентичности», хотя такое сосредоточение влечет за собой не только потери, но и приобретения, что выясняется благодаря вдумчивым участникам споров о расовой политике⁶⁶.

И все же подводить под родовую категорию «идентичности» исторический опыт и якобы общие, но отнюдь несопоставимые культуры «групп» (таких как женщины и пожилые люди, коренные жители Америки и геи, бедные люди и люди с ограниченными возможностями) — значит относиться к страданию в конкретных историях столь же неуважительно, сколь несовершенна универсалистская риторика справедливости и прав человека. И приписывать индивидов к таким «идентичностям» — значит оставлять многих людей, переживших необычные траектории развития и разнообразные инновации и адаптации, которые составляют культуру, зажатыми между жесткой идентичностью, которая им не вполне подходит, и мягкой рито-

⁶⁶ Одна из таких работ: Appiah, 1992.

117

Роджерс Брубейкер. Этничность без групп

рикой о гибридности, множественности и текучести, которая не приносит ни понимания, ни утешения.

Такая концептуально убогая идентитарная социология, в которой «пересечение» расы, класса, тендера, сексуальной ориентации и, возможно, одной-двух других категорий создает множество многоцелевых концептуальных «ящичков», завоевала сильные позиции в американском научном сообществе в 1990-х годах — и не только в общественных науках, культурных и этнических исследованиях, но и в литературе и политической философии. В оставшейся части этого раздела мы изменим угол зрения и рассмотрим импликации применения идентитарной социологии в политической философии.

«Моральная философия, — пишет Алисдейр Макинтайр [Maclntyre, 1981, р. 22; Макинтайр, 2000, с. 34],— предполагает социологию»; это тем более верно применительно к политической теории. Слабость большей части современной политической теории заключается в том, что она основывается на сомнительной социологии — а именно на только что упомянутой редуктивно-групистской репрезентации социального мира. Мы не встаем здесь на сторону «универсальности» против «партикулярности». Скорее мы полагаем, что идентитарный язык и группистская социальная онтология, которая воодушевляет большую часть современной политической теории, скрывает проблематичную природу самой «групповости» и преграждает другие пути концептуального осмысления конкретных форм объединения и родственности.

Сегодня во многих работах критикуется идея универсального гражданства. Айрис Мэрион Янг, одна из наиболее влиятельных критиков этой идеи, предлагает вместо нее идеал гражданства, дифференцированного в зависимости от групп, построенного на групповой репрезентации и правах группы. Понятие «беспристрастной общей точки зрения», доказывает она, является мифом, поскольку «разные социальные группы имеют различные потребности, культуры, истории, опыт и вос-

118