II. За пределами «идентичности»

ских по «национальности». Но точность данных этой переписи, даже округленных до ближайшей сотни тысяч, совершенно иллюзорна. Сами категории «русский» и «украинец» как указывающие на якобы различные этнокультурные национальности или самостоятельные «идентичности» являются глубоко проблематичными в украинском контексте, где велико количество смешанных браков и миллионы номинальных украинцев говорят только или преимущественно по-русски. Не следует доверять иллюзии «идентичности» или ограниченной групповости, созданной переписью с ее исчерпывающими и взаимно исключающими категориями. Можно представить себе обстоятельства, в которых «групповость» могла бы возникнуть среди номинальных русских на Украине, но такая групповость не может рассматриваться как данность⁶⁰.

Формальная институционализация и кодификация этнических и национальных категорий отнюдь не гарантирует, что такие категории отличаются глубиной,получают отклик или обретают силу в живом опыте людей, подлежащих категоризации. Жестко институциональная этнонациональная система классификации делает определенные категории легко и легитимно доступными для репрезентации социальной реальности, фреймирования политических заявлений и организации политического действия. Само по себе это является чрезвычайно важным фактом, и распад Советского Союза невозможно понять без его учета. Но это не означает, что такие категории играют серьезную роль в фреймировании восприятия, направлении действия или в формировании самопонимания в повседневной жизни — роль, которая предполагается даже в конструктивистских пониманиях «идентичности».

Степень, до которой официальные категоризации формируют самопонимания и в которой категории на-

⁶⁰ Данные о национальности и языке см.: Государственный Комитет СССР по статистике, 1991, с. 78-79.

111

Роджерс Брубейкер. Этничность без групп

селения, созданные государствами или политическими деятелями, приближаются к реальным «группам»,— открытый вопрос, на который можно ответить только эмпирически. Язык «идентичности» не столько помогает, сколько мешает формулировать такие вопросы, поскольку он объединяет то, что следует четко разделять: внешнюю категоризацию и самопонимание, объективную общность и субъективную групповость.

Рассмотрим последний пример, не относящийся к СССР. Граница между венграми и румынами в Трансильвании, безусловно, более отчетлива, чем граница между русскими и украинцами на Украине. Однако и здесь границы групп значительно более пористые и неоднозначные, чем принято считать. Язык политики и язык повседневной жизни являются, конечно, строго категориальными, разделяют население на взаимоисключающие этнонациональные категории и не допускают смешанных или нечетких форм. Но этот категориальный код, хотя он и важен как составной элемент социальных отношений, не следует рассматривать как их верное описание. Укрепляемый «изготовителями» идентичности с обеих сторон, этот категориальный код в равной мере замутняет и проясняет самопонимания, маскируя текучесть и неопределенность, возникающую из-за смешанных браков, двуязычия, миграции, учебы венгерских детей в школах с преподаванием на румынском языке, межпоколенческой ассимиляции (в обоих направлениях), и — пожалуй, самое важное — из-за полного безразличия к претензиям на этнокультурную нацональность⁶¹.

Даже в его конструктивистском обличье язык «идентичности» склоняет нас мыслить в терминах ограниченной групповости. Ведь даже конструктивистское рассуждение об идентичности принимает существование идентичности за аксиому. Идентичность всегда уже «здесь», она — что-то, что индивиды и группы «име-

⁶¹ Более полное обсуждение этой ситуации см. в заключительном разделе гл. I. наст. изд.

112