II. За пределами «идентичности»

Исторические и социальные работы о национализме в Восточной Европе — в значительно большей степени, чем работы о социальных движениях или этничности в Северной Америке — характеризовались довольно сильными, или жесткими, пониманиями групповой идентичности. Многие наблюдатели полагают, что посткоммунистическое возрождение этнического национализма в этом регионе объясняется крепкими и глубоко укорененными национальными идентичностями — идентичностями настолько сильными и эластичными, что они смогли пережить десятилетия беспощадного подавления антинациональными коммунистическими режимами. Но мнение о «возвращении подавленного» не является бесспорным⁵⁷.

Возьмем бывший Советский Союз. Нет основания рассматривать национальные конфликты как битвы за утверждение и выражение идентичностей, которые смогли каким-то образом выжить после попыток режима уничтожить их. Ведь советский режим, хотя и антинационалистический и, конечно, брутально репрессивный во всех возможных отношениях, совсем не был антинациональным⁵⁸. Далекий от безжалостного подавления национальности, режим сделал беспрецедентно серьезные шаги к ее институционализации и кодификации. Он раскроил советскую территорию более чем на пятьдесят якобы автономных национальных «родин», каждая из которых «принадлежала» конкретной этнонациональной группе; и он наделял каждого гражданина этнической «национальностью», которая приписывалась ему при рождении на основании происхождения, регистрировалась в личных идентификационных документах, фиксировалась в бюрократических

⁵⁷ Развитие этого аргумента см.: Brubaker, 1998b; Брубейкер, 2010.

⁵⁸ Более полный вариант этого аргумента см.: Brubaker, 1996. Аналогичный аргумент применительно к Югославии см.: Vujacic, Zaslavsky, 1991].

109

Роджерс Брубейкер. Этничность без групп

реестрах и использовалась в целях контроля над доступом к высшему образованию и рабочим местам. Тем самым режим не просто признавал илиратифицировал уже существующее положение дел; он вновь создавал и лица, и места как национальные⁵⁹. В этом контексте сильные понимания национальной идентичности как глубоко укорененной в докоммунистической истории данного региона, замороженной или подавленной беспощадным антинациональным режимом и возвращающейся после краха коммунизма являются в лучшем случае анахроническими, а в худшем — просто научным переложением националистической риторики.

А что можно сказать о слабых, конструктивистских пониманиях идентичности? Конструктивисты могли бы признать важность советской институциональной многонациональной системы и рассматривать ее как институциональный инструмент построения национальных идентичностей. Но почему надо считать, что таким образом конструируется именно «идентичность»? Такое признание сопряжено с риском принятия системы идентификации иликатегоризации за ее предполагаемый результат, идентичность. Названия категориальных групп — сколь угодно официальные и институционализированные — не могут свидетельствовать о существовании реальных «групп» или твердых «идентичностей».

Рассмотрим, например, ситуацию «русских» на Украине. В ходе переписи 1989 года около 11,4 миллиона жителей Украины идентифицировали себя как рус-

⁵⁹ Конечно, в некоторых периферийных советских регионах национальные движения происходили уже в последние годы Российской империи (и во время последующей Гражданской войны), но даже в этих регионах социальный базис таких движений был слабым, а идентификация с «нацией» ограничивалась сравнительно малой частью населения. В других местах роль режима в возведении национальных перегородок была даже более заметной. О советском «национальном строительстве» в 1920-х годах см.: Slezkine, 1994; Слезкин, 2001; Martin, 1996.

110