II. За пределами «идентичности»

нию другого типа сходств и самопониманий. Колониальная эра действительно стала свидетельницей сложной борьбы за идентификацию, но она уплощает наше понимание этой борьбы, представляя дело так, будто последняя порождает «идентичность». В жизни людей были оттенки — и люди сохраняли их в повседневных делах даже тогда, когда политические линии проводились со всей отчетливостью.

Шэрон Хатчинсон [Hutchinson, 1995] предлагает новый замечательный анализ «племени» Эванс-Причарда, причем переносит аргументацию в современную, крайне конфликтную ситуацию. Ее цель — «поставить под вопрос саму идею „нуэра" как единой этнической идентичности» (29). Она указывает на размытость границ народности, которую сегодня называют нуэром: культура и история не следуют схемам. И она полагает, что в своей сегментарной схеме Эванс-Причард уделяет слишком много внимания главенствовавшим старейшим мужчинам 1930-х годов и недостаточно — женщинам, мужчинам менее могущественных родов и более молодым людям. Благодаря этому анализу становится сложно рассматривать «нуэрность» как идентичность, а кроме того, выясняется необходимость детально исследовать, как люди пытались одновременно расширить и консолидировать связи. Доведя повествование до эпохи гражданской войны в южном Судане 1990-х годов, Хатчинсон отказывается сводить этот конфликт к культурному или религиозному различию между воюющими сторонами и настаивает на необходимости глубокого анализа политических отношений, борьбы за экономические ресурсы и пространственных связей.

В большей части современной Африки некоторые самые острые конфликты действительно имеют место в коллективах, относительно единообразных в культурном и языковом отношении (Руанда, Сомали), возникают распри и между нетугими экономическими и социальными сетями, основанными скорее на отношениях хозяина — подчиненного, чем на

107

Роджерс Брубейкер. Этничность без групп

этнической родственности (Ангола, Сьерра-Леоне), а также в ситуациях, где культурное различие превращали в политическое оружие (Квазулу в Южной Африке)⁵⁵. Объяснение современного или прошлого конфликта в терминах того, как народности конструируют и отстаивают свои «идентичности», может оказаться заранее заготовленным, презентистским, телеологическим объяснением, которое отвлекает внимание от того типа проблем, какие рассматривала Хатчинсон⁵⁶.

Восточно-европейский национализм

Мы доказывали, что понятие идентичности с его коннотациями ограниченности, групповости и тождественности, безусловно, мало пригодно для анализа сегментарных родовых обществ и современных конфликтов в Африке. Можно принимать эту точку зрения и все же полагать, что идентитарный язык вполне пригоден для анализа других социальных ситуаций, включая нашу собственную, где публичный и частный «разговор об идентичности» широко распространен. Но мы доказываем не только то, что понятие идентичности плохо «транспортируется», что оно не может быть применено ко всем социальным ситуациям. Мы хотим выдвинуть более сильный тезис: «идентичность» не является ни необходимой, ни полезной как аналитическая категория даже там, где она широко используется как категория практическая. С этой целью мы вкратце остановимся на национализме в Восточной Европе и политике идентичности в Соединенных Штатах.

⁵⁵ О Руанде см.: Prunier, 1996; Chrétien, 1997. В своем исследовании конфликта в Сьерра-Леоне Ричардс ставит сети выше групп, креолизацию выше дифференциации и частично совпадающие моральные позиции выше конфликтов «культур» [Richards, 1996].

⁵⁶ Дальнейшее обсуждение Нуэра и более общих проблем, поднятых в этой статье, см.: Calhoun, 2003.

108