II. За пределами «идентичности»

на наш взгляд, то, что есть в этой работе интересного и важного, часто не связано с употреблением «идентичности» как аналитической категории. Рассмотрим три примера.

Маргарет Сомерс [Somers, 1994] критикует научные дискуссии об идентичности за их сосредоточенность на категориальной общности, а не на исторически изменчивой реляционной встроенности, и предлагает «перестроить исследование формирования идентичности путем привлечения понятия нарратива» (605), «инкорпорировать в ключевую концепцию идентичности кардинально дестабилизирующие измерения времени, пространства и относительности» (606). Сомерс приводит весомые доводы в защиту важности нарратива для социальной жизни и социального анализа и убедительно доказывает необходимость помещения социальных нарративов в исторически конкретные реляционные обстоятельства. Она фокусируется на онтологическом измерении нарративов, на том, как нарративы не только репрезентируют, но и в некоем важном смысле конституируют социальных акторов и социальный мир, в котором они действуют. Но она не разъясняет, почему и в каком смысле именно идентичности конституируются через нарративы и формируются в конкретных реляционных обстоятельствах. Социальная жизнь действительно вся может быть «рассказана» (614); но не ясно, почему эта ее особенность обязательно связана с идентичностью. Люди всюду и всегда рассказывают истории о себе и других и выбирают себе место в репертуарах историй, которые доступны благодаря культуре. Но в каком смысле отсюда следует, что такая «нарративная локализация наделяет социальных акторов идентичностями — пусть даже множественными, смутными, эфемерными, противоречивыми» (618)? Что это мягкое, текучее понимание идентичности добавляет к аргументу о нарративности? Основную аналитическую работу в статье Сомерс выполняет понятие нарративности при поддержке понятия реляцион-

85

Роджерс Брубейкер. Этничность без групп

ных обстоятельств; и гораздо менее ясную роль играет понятие идентичности³⁹.

Во Введении к сборнику «Citizenship, Identity and Social History» («Гражданство, идентичность и социальная история») Чарльз Тилли [Tilly, 1996, р. 7] характеризует идентичность как «расплывчатое, но необходимое» понятие, определяя ее как «восприятие актором категории, обязательства, роли, сети, группы или организации, а также публичную репрезентацию этого опыта, которая часто принимает форму общего рассказа, нарратива». Но каково отношение между этим всеохватывающим, незавершенным определением и функцией, которую, как полагает Тилли, должно выполнять это понятие? Что мы приобретаем в аналитическом отношении, приклеивая ко всякому восприятию и публичной репрезентации всякого обязательства, роли, сети и т.д. ярлык идентичности? Когда дело доходит до примеров, Тилли называет обычных подозреваемых: расу, тендер, класс, работу, религиозную принадлежность, национальное происхождение. Но не ясно, какой аналитический выигрыш для этих феноменов можно получить благодаря предлагаемому им чрезвычайно вмещающему, эластичному понятию идентичности. Присутствие «идентичности» в заглавии сборника сигнализирует об открытости культурному повороту в социальной истории и исторической социологии гражданства; но не ясно, какую работу выполняет понятие «идентичность» помимо этого. Снискавший заслуженную известность благодаря созданию четко сфокусированных, «трудолюбивых» понятий, Тилли сталкивается здесь с трудностью, которая возникает перед большинством социальных теоретиков, пишущих в наши дни об идентичности: с необходимостью придумать понятие, достаточно «мягкое» и пластичное для удовлет-

³⁹ См. также: Somers, 1992. Мартин тоже ратует за понимание идентичности в терминах нарратива [Martin, 1994; 1995].

86