3. Критика об иронии в прозе л. Леонова

В русской литературе ирония проходит большой путь развития от фольклора до Радищева, от Пушкина до Чехова, является инструментом авторского отношения к действительности. Она предстает мстительницей у Герцена, насмешливой критикой у революционных демократов, саркастической безжалостностью у Салтыкова-Щед­рина, горчайшим прозрением у Достоевского, мудрой печалью у Чехова, романти­ческой надеждой у Блока. Разрушение устоев старой России, революционная перестройка общества дали сложный трагический материал для литературы. Историческая слепота, политическая мимикрия, стихия мещанства и бюрократизма стали предме­том не только сатирического, но и иронического освещения в творчестве В. Маяковского, М. Зощенко, Ю. Олеши, И. Ильфа и Е. Петрова, в прозе М. Булгакова, А. Платонова. В литературе 20–30-х годов ирония обрела острую социальную на­правленность, стала отражением трезвого отношения художника к историческому процессу. По мере расширения взгляда на мир и усложнения самого художественного мышления менялся и предмет иронического освещения. От частных и преходящих тем ирония поднималась к вопросам общественного развития, ис­тории и культуры. Она стала распространяться на позиции современников, таящие опасные заблуждения, иллюзии, утрату критической самооценки. В утверждении трезвого ответственного подхода к пройденному историческому пути, к перспекти­вам будущего значителен и вклад Л. Леонова.

Критические работы, посвященные анализу иронии в творчестве Л. Леонова, немногочисленны. Чаще всего исследователи обращаются к иронии попутно в связи с проблемами, представляющими для них основной интерес. В монографической литературе о творчестве писателя указывается на значение иронии в том или ином контексте, но специально эта тема не рассматривается. Так, В. Ковалев в книге «Этюды о Л. Леонове» связывает употребление иронии с формой выражения авторского отношения к персонажам. По мнению ученого, Грацианский и Потемкин охарактеризованы традиционно от автора: иронически в первом случае и пафосно во втором⁴¹.

В исследованиях Л. Ершова интерес писателя к иронии связывается с традициями философской прозы, в частности с творчеством Т. Манна. Л. Ершов считает, что в философских романах Леонова 30–50-х годов есть великолепные сатирические образцы и «несравненно скромнее представлена собственно ирония»⁴². Эта оценка, однако, оспаривается суждениями других критиков, обращающихся к романам данного периода.

В монографии Ф. Власова «Эпос мужества», посвященной романам «Соть», «Скутаревский», «Дорога на Океан», уделено внимание и роли иронии в этих произведениях. Исследователь отмечает разящий сарказм писателя, разнообразие функции иронии. По мысли Ф. Власова, ирония в «Соти» обладает широким диапазоном и служит средством эстетического воздействия на читателя: «Добротно-уместная, порой злая, а порой даже яростная, освещающая своими вспышками изображаемое изнутри, ирония художника придает повествованию страстность и взволнованность, характерные напряженному бегу времени, поспешающему в будущее и преодолевающему при этом препятствия, расставленные на его пути прошлым. Особенно уместна она при изображении откровенных врагов Сотьстроя»⁴³. В «Скутаревском» ирония, по мнению исследователя, служит достижению выразительности и точности повествования: «Сарказм художника представляется порой не знающим границ, тем более, что его нарастающая сила дается в точных, правдивых, простых словах, к тому же с одним единственным желанием назвать вещи их собственными именами. Назвать, например, этих людей громоздкими манекенами “в усах, в сюртуках, в резиновых баретках”, откровенно сказать миру, что они «неправдоподобны, как галлюцинации»⁴⁴.

Богатство иронического у Л. Леонова Ф. Власов объясняет близостью взглядов художника народным представлениям – философско-самобытному осмыслению вещей. Обращаясь к роману «Дорога на Океан», исследователь отмечает, что при всем своем язвительно-разрушающем характере ирония в этом произведении исцеляет и утверждает новое: «Ирония у Леонова нередко достигает высокого накала, страстности, остроты. Порой она приобретает всеодолевающую силу. Она разнородна, разнокачественна. Сила ее не только разяща, но и целительна»⁴⁵. За могуществом иронии Леонова критику видится человек, покоряющий громадностью своего жизненного опыта, пророческой мудростью, гуманизмом, отеческой нежностью. «Он как бы вмещает в себя и муки и радости людей деятельных, волевых, возводящих, так сказать, хрустальные дворцы, влюбленных в жизнь, во все земное, но всегда порывающихся и к небесному – за видимые горизонты»⁴⁶.

М. Лобанов, анализируя стиль романа «Русский лес», отмечает многоплановость произведения, то, что средством, скрепляющим разнородный материал в единое целое, является позиция писателя, выраженная в повествовании. Однако ирония связывается исследователем главным образом с изображением фашистского офицера Киттеля⁴⁷. В работе Г. Щегловой, исследующей жанрово-стилевое своеобразие драматургии Л. Леонова, есть наблюдения о роли иронии в творчестве писателя. По ее мнению, ирония – «средство социального развенчания отрицательных явлений. Ироническое, как правило, катализирует условность образа, его гротесковость, сгущая свойства разоблачающего характера»⁴⁸. Исследователь отмечает, что способы выражения иронии и ее функции разнообразны, и называет наиболее устойчивые приемы иронического повествования: а) применение определения с уменьшительным суффиксом; б) сознательное «снижение» понятий; в) «переиначивание» явлений действительности; г) акцентирование деталей портрета или поведения персонажа.

Е. Лепешинская в монографии «Нравственный мир героев Леонида Леонова» указывает на самоироничность Скутаревского, которая раскрывает его внутренний мир, стремление к счастью, высокую требовательность к себе. «Смех профессора Скутаревского, – отмечает Е. Лепешинская, – отлично оттеняет петрыгинские потуги на свободу и оригинальность. Слушая раскаты хохота Петра Евграфовича, невольно вспоминаешь горьковские уподобления пошлости скользкой жабе. Перед нами – человек бесстыжий и всего навсего то, что называется речистый». Исследователь констатирует широкий диапазон смеха героя «от безобидно-добродушных до философско-горьких и печальных, и, наконец, гневных, убийственных сарказмов в адрес врага». Это смех воспитывает читателя «делает нас строже и в то же время человечней»⁴⁹.

Более обстоятельно значение иронии в публицистике и в художественном творчестве рассмотрено в специально посвященных этому вопросу работах Л. Герасимовой, Н. Малахова, О. Ильина⁵⁰. В статье Н. Малахова поставлена проблема сущности леоновской иронии и проявления ее в романах писателя. Литературовед использует понятие «ироническая светотень» в античном понимании как демонстративное смешение трагического и комического, искажение художественного освещения, подчеркивание аномалий, прихотливость образных отношений, в результате которой герои предстают в добавочном освещении, в известной деформации.

Рассматривая иронию как интенсивное проявление авторской воли, Н. Малахов обращает внимание на иронические склонности самих героев Леонова, на особенности иронического начала в его романах. В «Соти» ирония, по мнению исследователя, переходит в чистую сатиру, но может проявляться и на лирической основе. Роман «Скутаревский» он называет «желчно-жестким» романом Л. Леонова, в котором колючий юмор переходит в злое остроумие, сарказм – в самоиронию. Наиболее сложным произведением в плане иронии исследователь считает роман «Дорога на Океан», в котором обнаруживается мастерство «удвоенной иронии». Относительно «Русского леса» замечено, что «здесь Леонов остается ироническим художником, мастером доброй светотени в отношении к любимым героям и яростной при изображении врагов русского леса». «Ироническая атака» на Грацианского, по мнению исследователя, часто переходит в сарказм, гротеск. Следует отметить, что к аналогичной мысли приходит и В. Станиславлева, считающая, что подобный переход наиболее выразителен в описании отношений Грацианского с предметом своей науки, в профессиональном разоблачении профессора, в описании заседания ученого совета⁵¹.

Интересны наблюдения Н. Малахова о стилеобразующих функциях иронии, о том, что она помогает достичь естественности, снять излишнюю «высокость» слова: «Иногда метафорическая словесная вязь Леонова грозит стать риторически-выспренной. И мастер умеет “заземлить” слово, найти иронический синоним (так “Фемида” превращается в “Даму”). Достигается естественность и особая доверительность тона»⁵².

Автор статьи замечает, что Л. Леонов по-шекспировски смотрит на жизнь, и приводит известный афоризм: «Весь мир – сцена и все люди только актеры», утверждающий ироническое отношение к действительности. Отталкиваясь от этого высказывания, Н. Малахов усматривает противоречие в позиции Л. Леонова: «…в таком взгляде на жизнь – объект художественного изображения – великая сила и… слабость Леонова-художника»⁵³. Однако критик не счел необходимым аргументировать свое суждение. Высказывания писателя еще предстоит осмыслить во всей глубине и перспективности. То, что Леонов подчеркивает артистическое начало художника, его способность подняться над действительностью, взглянуть на нее как на театр жизни, не умаляет его общественную и личную привязанность к ней. Угол зрения и масштаб обобщения могут быть разными; вряд ли правомерно ограничивать автора в том, какой из них в данный момент для него предпочтительнее. Все решает конечный результат, а профессиональные особенности остаются инструментом художника. Своим суждением Леонов напоминает об эстетическом идеале, о несовершенстве действительности и праве художника на критическую оценку ее.

Статья Н. Малахова свидетельствует о значительной роли иронии в прозе писателя, убеждает в перспективности изучения проблемы. Она содержит в себе верные и тонкие замечания. Вместе с тем не лишена противоречивости и, в известной мере, схематичности, что объясняется попыткой автора охватить большой материал при отсутствии единой системы исследования. Н. Малахов не делает разграничений между способами выражения иронии и ее функциями.

Интересной представляется статья О. Ильина, в которой дан анализ иронии и ее многоаспектности в киноповести «Бегство мистера Мак-Кинли». Хотя выводы этой статьи значительно крупнее и решительнее представленных наблюдений, они справедливы по сути. О. Ильин считает, что ироническое начало в данной повести «играет едва ли не основную идейную и структурообразующую роль, имеет поистине всепроникающий характер. Ирония входит в сердцевину пафоса киноповести, в концепцию характера и сюжета главного героя, решительно влияет на характеристику других персонажей, разливается по всем уровням композиционной формы…»⁵⁴.

В работе К. Куровой ирония оценивается как один из приемов создания образа Грацианского, представленный прежде всего в комментариях автора. Ирония, считает исследователь, может возникнуть и тогда, когда кто-нибудь из персонажей романа воспринимает портретную зарисовку героя иначе, чем следовало⁵⁵. Конструктивные соображения содержатся в публикациях В. Химич^55А. Исследователь связывает иронию со сложностью смысловых связей и взаимопереходов, существующих в леоновских текстах.

Обращение к истории вопроса показывает, что имеющиеся наблюдения далеки от цельности и обстоятельности. Не выработана методика изучения иронии в художественных произведениях, на основе которой может быть определен типологический подход к ее осмыслению. Сказывается отсутствие надежного теоретического инструментария. Поэтому целесообразно тщательное текстуальное рассмотрение функций и механизма иронического эффекта в каждом отдельном произведении. Это позволит сделать анализ содержания и форм иронии в каждом из произведений, выйти к общим представлениям о роли иронии в художественном мышлении писателя 50–90-х годов, в философском обобщении эпохи.