3.2. Бытовые реорганизации Петра

Реорганизации, связанные с культурой, явились самыми радикальными, поскольку проводились они под влиянием штрафных санкций или общественного осквернения и в загнанные в рамки сроки. «Реформа не имела своей прямой целью перестраивать ни политического, ни общественного, ни нравственного порядка, установившегося в этом государстве, а ограничивалась стремлением вооружить Российское государство и народ готовыми западноевропейскими средствами, умственными и материальными, и тем поставить государство в уровень с завоёванным им положением в Европе»⁶. В дальнейшем, именно эти меры активизировали большое неповиновение патриархального общества и привели к различным мнениям среди учёных.

Автор труда «О повреждении нравов в России» князь Щербатов полагал, что реформы в области уклада жизни народа послужили причиной его безнравственности. Также Щербатов указывал, что «приятно было женскому полу, бывшему почти до сего невольницами в домах своих, пользоваться всеми удовольствиями общества, украшать себя одеяниями и уборами, умножающими красоту лица их и оказующими их хороший стан»⁷, что и служило причиной разврата или разорения. По существу, в данных преобразования имелись и те, что касались положения русской женщины.

Раньше по исконно русским традициям брачующиеся не имели права знать друг друга до женитьбы, и брак совершался без их согласия или несогласия. От этого, по словам патриарха Адриана, «житие их бывает бедно и детьми бесприжитно»⁸, но сам он не находил выхода из данной ситуации. С великой подачи Петра, этот самый выход нашелся. Пётр дал свободу брака. Так в 1702 году император издал указ: «…А буде кто дочь, или сестру, или какую свойственницу, или девица, или сам вдова сговорит замуж за кого, и прежде венчания обручению быть за шесть недель, и буде обручатся, а после сговору и обрученья жених невесты взять не похочет или невеста за жениха замуж идти не похочет же, и в том быть свободе. А которая невеста выйдет замуж и умрёт бездетна: и после смерти её, приданого её, кроме вотчин и поместий без дворов, назад не возвращать».

Значительным деянием в освобождении брака явилась ликвидация затворничества женщин. Теперь они имели право быть приглашенными на обеды и вечера наравне с мужчинами. В 1718 году создались некие ассамблеи, иначе говоря, свободные собрания, на которых без цензуры велись беседы о делах, новшествах, а также проводились игры и танцы. Такие ассамблеи обычно проводились в частном жилье, владельцы которых были обязаны заранее сообщить населению о грядущем событии. Первая ассамблея по обыкновению проводилась именно в том доме, который был указан государем, и никак иначе. Все последующие ассамблеи проводились с указаний оберполицмейстера в Санкт-Петербурге и от коменданта в Столице. Хозяин дома не мог отказать, не встретить и не сопроводить постояльцев. Здесь каждый мог появиться и остаться когда ему захочется, «только бы не раньше и вовсе не позднее отпущенного времени», что означало с пяти до десяти вечера. На таких собраниях царило абсолютное равноправие: любой желающий мог пригласить на танец не только мало знатную даму, но и саму государыню и ее дочерей⁹.

Во всём этом Щербатов находил причину высоконравственной испорченности русского общества. Но в то же время, он принимал факт того, что без вмешательств императора «Россия могла сама собою…дойти до того состояния, в котором она ныне есть ( т.е. к концу 18 в.) …только через сто лет, к 1892 году»¹⁰. В противовес Щербатову, С.М. Соловьев считал принятие мер по запрету принудительного брака опекунов или же граждан, а также в запрете освобождения женщин из стенного заключения великой заслугой Петра¹¹.

Рассматривая реорганизации по внедрению указов о смене платьев и бритье бороды, В.О. Ключевский писал: «Новый покрой платья, парики, бритьё бороды…входили составными частями в один общий и широкий план – образить, облицевать русских людей внутри и снаружи по подобию просвещённых народов, дать их наружности, управлению, мышлению и самому общежитию склад, не отчуждающий, а сближающий с европейским миром, с которым историческая судьба связала русский народ»¹².

Вернувшись из за рубежа, 25 августа 1698 года, Пётр лично стал состригать дворянские бороды. Позднее, в 1705 году, император издал указ о введении налога на ношение бороды.

Вслед за брадобритием большое недовольство вызвала смена платьев. Так 4 января 1700 года явился в свет указ о запрете ношения длинных платьев. Дословно, в нем говорилось: «Боярам и окольничим, и думным и ближним людям, и стольником, и стряпчим, и дворянам московским, и дьяком, и жильцам, и всех чинов служилым, и приказным, и торговым людям, и людям боярским, на Москве и в городах, носить платья, венгерские кафтаны, верхние длиною по подвязку, а исподние короче верхних, тем же подобием»¹³.

Анализируя вышеизложенные преобразования императора, господин Ключевский указал об их пользе для народа, но в то же время счел их незначительными в сравнении со стараниями великого императора по их реализации. У городских ворот были приставлены стражники, которые следили за наличием либо отсутствием бороды и внешним видом и в случае несоблюдения новоявленных правил штрафовали бородоносящих граждан и женщин в «неуставных» платьях, которые тут же безжалостно изрезались. Появления дворянина с усами или бородой каралось избиением баготами. Не щадили и их жен: в качестве наказания они были обязаны носить длинные опашни и шапки с рогами. По словам Василия Осиповича, «всё это было бы смешно, если бы не было безобразно»¹⁴. Он расценивал это явление весьма низменным, на которое Пётр был вынужден отрываться в ущерб более важным делам. «Впервые русское законодательство, изменяя своему серьёзному тону, низошло до столь низменных предметов, вмешалось в ведомство парикмахера и портного. Сколько раздражения потрачено было на эти прихоти и сколько вражды, значит, помехи делу реформы, породили в обществе эти законодательные ненужности»¹⁵.

Столь пристальное внимание государя к таким «мелким» предметам как борода и платье, господин Ключевский разъясняет тем, что оба предмета явились Петру своеобразным символом протеста. Император привык замечать эти признаки у государственных мятежниках, стрельцах и старообрядцев, и поэтому не признавал факт ношения бороды русского человека физической потребностью, впрочем как и длинное платье.

С.М. Соловьев был противником данной оценки. Он предавал вышеуказанным реформам более высокий смысл. В своем трактате он писал: «в платье выражается историческое движение народов…Таким образом, и русский народ, вступая на поприще европейской деятельности, естественно, должен был одеться и в европейское платье, ибо…вопрос состоял в том, к семье каких народов принадлежать, европейских или азиатских, и соответственно носить в одежде и знамение этой семьи»¹⁶. Другими словами, историк полагал, что факт внешнего вида человека, желающего войти в просвещенную Европу, весьма важным. По его словам, «нельзя легко смотреть на это явление, ибо… что делает обыкновенно человек в длинном платье, когда ему нужно работать? Он подбирает полы своего платья. То же самое делает европейское человечество, стремясь к своей новой, усиленной деятельности»¹⁷. Таким образом, С.М. Соловьев считал, что пристальное внимание государя к преображению внешности русского народа в жителя Европы стало немаловажным фактором реорганизации.

Однако стоит заметить, что имелись и отрицательные стороны в реорганизации быта русского человека. Так, В.О. Ключевский полагал, что они «не могли не затрагивать его религиозные чувства». К примеру, подобные чувства были задеты изменением календаря. Данное преобразование было расценено народом как попытка антихриста спутать счисление, дабы скрыть свое появление.

Подводя итог вышесказанному, можно отметить, что все преобразования великого государя были очень противоречивы, что привело к их неоднозначной оценке в трудах историков и современником. В отличие от С.М. Соловьева, который усматривал в реформах положительные черты, В.О. Ключевский признавал лишь необходимость подобных реорганизаций и некоторые из них считал мелкими и недостойными внимания государя, а некоторые в довесок и оскорбительными для русского народа. Однако князь Щербатов в этих преобразованиях лицезрел истоки упадка нравственности.