1.3. Крестьяне в местных гарнизонах: финансирование, служба, быт

17 июля Саратовская казенная палата получила предписание из округа: «Для возмещения городам расходов по расквартированию запасных во время мобилизации сделайте распоряжение об отпуске воинским начальникам денег в случае предъявления ими требований по числу запасных на два месяца.»[120]

20-го выяснилось, что МВД разослало квитанционные листы за конскую поставку непосредственно в уездные присутствия, минуя губернское, из-за чего их общая по губернии нумерация не была произведена. И. д. губернатора просил управляющего казенной палатой беспрепятственно оплачивать квитанции, что и было обещано. Уже 21-го в Балашове не хватало 550р. на расходы по ковке лошадей, требовался кредит. А казначей из Аткарска сообщал, что просто не хватает рук обслуживать поступающие квитанции[121].

Только 22-го июля был составлен список уездным воинским начальникам КазВО на выдачу денег при мобилизации на оборудование сборных пунктов[122].

Напряжение сотрудников, занятых даже сугубо техническими операциями, показывает отчет того же Аткарского казначея от 26 июля перед управляющим казенной палатой: казначейство было открыто 20-24-го для удовлетворения расходов по мобилизации с 8 часов утра до 6-7 вечера. Несмотря на 8-10-часовой рабочий день, казначей с кассиром не были в состоянии удовлетворить всех получателей за поставленных лошадей, и многим приходилось отказывать до следующего дня. Всего за 5 дней было оплачено 2594 квитанции на сумму 407000р. «Работать пришлось всем спешно, с сильным переутомлением...», были недостачи из-за ошибок. Работать действительно пришлось в экстремальных условиях: 21-го поступил приказ вице-губернатора о безотлучном пребывании всех 6 присяжных счетчиков в казначействе; довольствоваться они должны были от семейных. Даже спать приходилось на голом полу, ибо три имевшихся места занимала охрана – четверо стражников. Такое положение сохранялось по крайней мере до 29-го, в немалой степени под впечатлением бывших беспорядков. Можно сказать, что имевшие место беспорядки создавали инерцию страха и перестраховок со стороны должностных лиц, что вполне понятно[123].

8 августа КазВО просил Саратовскую казенную палату отпустить из наличного фонда на дополнительные расходы по мобилизации ополченцев Саратовскому воинскому начальнику 11151,8р., Аткарскому - 11209р., Царицынскому - 4356р., Камышинскому - 6534р., Балашовскому - 9031р., Петровскому - 9031р., Вольскому - 4342,8р., Сердобскому - 9652,5р., Хвалынскому - 4356р., Кузнецкому - 4356р.[124]

31 июля вышел циркуляр МВД №34 об экономии. Им предписывалось отложить все непервоочередные расходы. Государственные средства направлялись на рост боевой мощи, а все остальные местные потребности (отопление и освещение жилищ участников войны, призрение немощных, одеяние семейств, уход за ранеными) следовало удовлетворять за счет общественных средств и частных пожертвований. Циркуляр предписывал немедленно вынести вопрос о сокращении расходов на местные нужды на обсуждение городских дум и собраний уполномоченных. Губернаторы также обязывались озаботиться подвозом предметов первой необходимости на рынки и борьбой, посредством обязательных постановлений, со спекуляцией. 4 августа в губернии было принято предписание министра внутренних дел Н. А. Маклакова; в нем обращалось внимание городских общественных управлений на необходимость всемерно сберегать общественные средства от расходов, могущих подождать окончания войны. В то же время следовало избежать стеснения средств для удовлетворения насущных нужд и содействия государству в деле помощи семьям сверх казенной: продуктами, отоплением, освещением, поддержанием санитарного состояния. Эти вопросы предлагалось обсудить на совещании городских голов с буржуазными и торговыми организациями, а затем в рамках городского общественного самоуправления. 5 августа последовало новое предписание от министра. В нем говорилось о необходимости займов для земств по поводу деятельности на оборону. Ходатайства губернского и уездных земств о разрешении займов на нужды военного времени предлагалось «беззамедлительно» передавать на рассмотрение губернского присутствия и утверждение министра ВД, «не требуя (в) отношении уездных земств предварительного одобрения их ходатайств губернским земством за исключением займов из состоящих (в) ведении последнего капиталов»[125].

Только 30 августа 1914г. были установлены расценки, по которым казна приобретала от нижних чинов запаса и ратников 1 разряда принесенные ими на службу вещи (в любом количестве): так, пара сапог и полушубок стоили 7р. 50к., суконные шаровары 2р. 40к., шерстяная рубаха 1р. 50к. и т. д. Эта информация распространялась через печатные объявления[126].

Саратовский исправник в сентябре докладывал: в Базарном Карабулаке и Алексеевке имеется до 1000 сапожников, из них 600-700 мелких хозяев-кустарей, остальные мастеровые. В этих селениях было реквизировано свыше 800 пар сапог. По случаю реквизиции сапог и кож мастеровые остались без дела и готовы работать за половинную плату, изготавливая до 2000 пар сапог в неделю[127].

Всю первую половину сентября следовали распоряжения из Казани о денежных отпусках на постройку обмундирования и снаряжения для ополченцев  командирам 217, 218, 219, 220, 562 (Аткарск), 215, 563 (Вольск), 560 (Саратов), 564 (Петровск), 226, 227 (Царицын), 224, 225 (Камышин), 203, 204 (Кузнецк), 208 (Сердобск), 222 (Балашов) дружин Государственного ополчения. Запросы на финансирование обмундирования ратников продолжались и в октябре. Кроме того, денежные отпуски получали и пехотные запасные батальоны (кормовые, за принесенные личные вещи) – 93, 141 (Царицын), 135 (Балашов), 92 (Саратов) и др. части[128].

Ряд циркуляров МВД и Высочайших повелений и в рамках проведения мобилизации, и за ее пределами как регламентировал отправление воинской службы, так и отражал заботу о призываемых под знамена.

22 июля состоялось Высочайшее повеление принимать ныне же, вне установленных приемных периодов, в войска молодых людей, подлежащих исполнению воинской повинности на правах вольноопределяющихся и изъявивших желание по случаю войны поступить на действительную службу. 23 июля вышли Правила о приеме в военное время охотников на службу в сухопутные войска[129].

23 июля Государь решил дать возможность впавшим в преступление воинским чинам заслужить смягчение или помилование. Во исполнение этого Главное военно-судное управление предоставляло Главным начальникам ВО право перевода из дисциплинарных частей в воинские. Охрану дисциплинарных частей предлагалось возложить, по возможности, на подлежащих обращению вновь на службу заключенных «по избранию начальником части наиболее надежных из них»[130].

Журналом Междуведомственного Совещания по продовольственному делу от 4 августа было определено: приостановить, до особых указаний, взыскание всех продовольственных долгов по ссудам, выданным из каких бы то ни было источников, с призванных запасных и ратников. Саратовский губернатор возбудил 19-го ходатайство о разъяснении, имеются ли в виду все семейства призванных или только те, из которых призваны домохозяева? Тем же Журналом от 20 августа было определено, что данная мера распространена на все семейства, из состава коих кто-либо призван в войска. Эта мера должна быть признана весьма значительной[131].

Циркуляр Управления по воинской повинности МВД от 31 августа содержал информацию о том, что призыв ратников на учебные сборы в 1915г. производиться не будет, не планировались и поверочные сборы для запасных[132].

В начале декабря 1914г. Верховный Главнокомандующий В. К. Николай Николаевич Младший «признал излишним учреждение судов чести в запасных частях и дружинах Государственного ополчения», Главное управление Генштаба должно было соответствующим образом изменить законодательство[133].

Тысячам призванных, в том числе всем ратникам, для которых перевозки не предусматривались вовсе, приходилось служить в местных гарнизонах, часто недалеко от дома. В первые месяцы войны эти части не могли похвалиться образцовым порядком: они были буквально затоплены приезжающими женами-солдатками. Причем конфликты на этой почве разыгрывались нешуточные. Так, многочисленные приезжающие объедали солдат, а попытки их выставить с мест квартирования кончались тем, что «ненавистников» в невыгодном свете представляли в их селениях. Однажды в строю солдат, идущих на стрельбы, была замечена жена солдата, причем взводный командир молчал. (Балашовский гарнизон)[134].

28 июля в Царицыне два рядовых 187 Аварского полка, пьяные, задерживали движение трамвая, выбили стекла в двух вагонах, оскорбили помощника пристава и околоточного, и были в конце концов задержаны. Продавший им коньяк персидско-подданный поплатился закрытием своей чайно-столовой[135]. Городские власти сообщали 1 августа о просьбах со стороны населения и учреждений отсрочить начало учебных занятий, так как школы заняты войсками, а также во избежание скопления молодежи. На следующий день губернатор просил о том же попечителя учебного округа, так как школьные здания, действительно, всюду были заняты под казармы[136].

3 сентября Камышинский предводитель уведомлял губернатора о том, что из-за недостатка офицеров в трех сформированных в городе дружинах, ратники массами отлучались в родные села, бесплатно занимая места в поездах. Так, в слободу Рудню на праздник 29 августа явилось около 200 человек. Офицеры идут даже на отдачу виновных под суд, но в целом бессильны из-за своей малочисленности, - в 225-й дружине имелось всего 3 офицера вместе с командиром. 25 сентября уже Камышинский исправник сообщал, что нижние чины местных дружин держатся без надзора, по ночам являются группами на пароходных пристанях, бывали случаи расхищения яблок. В середине сентября исправник посетил германские лазареты в Голом Карамыше и Каменке. Первый оказался «очень хорошо», а второй «порядочно» оборудованы. Все раненые русские; по их словам, содержание и уход очень хороши. Поселяне ежедневно навещали, приносили еду, фрукты, а в Голом Карамыше – и цветы[137].

В начале августа в Петровске ополченцы еще не были обмундированы; на обед в дружину сходились посторонние, чужих невозможно отличить, а офицеров мало. 8 августа в Петровском гарнизоне впервые пробили зарю и дали сигнальный рожок, что должно было уменьшить «праздношатание». На довольствии в этот момент состояло 5056 человек. В это же время воинский начальник и командиры дружин не могли сказать, есть ли самовольно отлучившиеся, ибо ратники разбросаны, офицеров мало, а многим ратникам были разрешены увольнения на побывку для уборки хлеба. К середине августа запасные батальоны в Петровске были размещены казарменно в учебных заведениях, а ратники – по квартирам. Из-за отсутствия военного порядка беспокойство доставляли 2000 запасных из Самарской губернии: шатались толпами, брали на базаре товары без денег, собирали деньги по лавкам. В их казармах – картеж со ставками до 100р. 16 августа Петровский исправник сообщал о конце мобилизации и закрытии сборного пункта. Исправник дважды собирал портных и торговцев на предмет обмундирования ратников, однако при отсутствии материалов дело не двигалось. К 21 августа все еще не было ассигновок на обмундирование 4000 человек.

На таком фоне в сентябре в Петровском гарнизоне даже произошел инцидент: патрульный стрелял в солдата, отлучившегося со службы из-за приезда жены. Батальон (134 запасный) возмутился. Однако после разъяснений командира «нижние чины сейчас же успокоились и тут же заявили, что они искренно раскаиваются в происшедшем ... и дают обещание впредь не позволять себе ни малейшего ропота». Сами солдаты соблюдали тайну, и город о происшествии не узнал. После инцидента «служба исполняется очень усердно и люди держат себя отлично»[138].

13 августа, около 22-30 на Торговой площади Аткарска ратники 220-й дружины построились в колонны. Собралась публика. Прибывший исправник «рассеял» публику, но офицеров не обнаружил и известил командира 37-й бригады генерал-майора Воронова. В это время подошел офицер дружины поручик Траует, однако, увидев собравшихся ратников, растерялся. Пришедший с ним унтер-офицер вообще был одет в штатское. Командира дружины подполковника Чхеидзе не беспокоили, ибо он болел. В такой неопределенной обстановке подъехал генерал Воронов, поблагодарил ратников за скорый сбор и отправил в казарму. «Ратники быстро убежали в казарму и спокойно легли спать». Кто объявил тревогу, так и осталось неясным. Вообще же ратники вели себя примерно, усердно учились, ничего предосудительного за ними не замечалось[139].

В Саратове запасные так перегружали трамваи (при этом ездили на буферах, не подчинялись кондукторам), что городской голова вынужден был обращаться к губернатору, а тот – давать распоряжения полицеймейстеру. 23 июля той же теме был посвящен и приказ начальника гарнизона[140].

К августу 1914г. относится и такой сюжет, как участившиеся с началом войны случаи порчи телеграфных проводов (били изоляторы, снимали хомуты с опор, портили провода). Во второй половине августа в Камышинском уезде было уничтожено до 700 изоляторов на столбах при селениях Каменка и Красный Яр. Исправник предлагал приставам и урядникам обратить особое внимание на пастухов и подростков, не оставлять виновных без наказания. В полицейской переписке говорилось о необходимости разъяснять, что подобное поведение на руку врагам, а если налицо «злоумышление», то наказание предусматривало до 3 лет ссылки или арестантских рот[141]. То есть власти сами не были уверены в природе данного явления (хулиганство или злой умысел?). Дальнейшего развития это явление, насколько мы можем судить, не получило. Теоретически можно полагать некие осознанные враждебные действия в наполовину немецком Камышинском уезде, но мы уже приводили сведения, противоречащие такой интерпретации, и никаких аргументов в ее пользу привести не можем.

Первые доклады с мест ранней осенью демонстрировали уверенное настроение, хороший отклик на распоряжения властей. Так, в Саратовском уезде к 15 сентября «настроение бодрое хорошее, возвращавшиеся временно раненые своими рассказами о войне производят отличное впечатление; получаемые с театра войны письма говорят об уверенности в победе наших войск. Пособиями удовлетворены все по Положению, урожай убран. Волостные попечительства везде организованы и приступили к работе. На сбор вещами все отозвались с радостью, сбор дал до 140 рублей деньгами и много мелких теплых вещей». Во второй половине сентября «население отнеслось к призыву серьезно с полным сознанием важности времени. Настроение бодрое хорошее. Письма раненых и с театра военных действий поднимают настроение и уверенность в победе наших войск растет, совсем не заметно уныния: к получаемым известиям о раненых население относится очень спокойно, а родные с гордостью рассказывают другим»[142]. Такие свидетельства являются типичными для всей губернии.