Глава 18

Майлс с пристрастием учил меня уму‑разуму, пока не убедился, что я усвоил урок.

Я поблагодарил его и ушел. Надо было сделать одно дело. Кое‑что не давало мне покоя с самого провала с V&D.

Я шел хорошо изученными извилистыми тропками кампуса. Установившуюся уже тишину изредка нарушали звуки веселья, доносившиеся из открытого окна, под которым я проходил. В темных углах обнимались парочки. Студенты группками сидели на траве, тихо разговаривая или перебирая струны гитары.

Я шел той же аллеей, по которой провожал ее домой после признания при лунном свете. Я миновал место, где она рассыпала апельсины. Я прошел мимо низкой стены вдоль ручья, где мы сидели на земле и говорили. Я помнил ее улыбку, ее тихие слезы.

Дом красного кирпича выглядел по‑прежнему. Несколько ступенек вели ко входу. На табличке с именами у звонка я нашел «С. Кейси».

Я позвонил. Дверь открыла незнакомая девушка.

– Вам кого? – спросила она. Я сразу решил, что она с инженерного – короткий хвостик, неулыбчивое лицо, под локтем книга о строительстве мостов.

– Я к Саре, – сказал я. Идея прийти сюда вдруг показалась мне безумной. Ладони стали липкими. Рубашка под мышками промокла от пота.

– Она еще в больнице, – ответила девушка.

– У нее дежурство?

– Нет. – Девушка озадаченно посмотрела на меня. – Она в больнице.

– Как? Что случилось?

Девушка наклонила голову набок.

– Я что‑то раньше не видела вас.

– Я ее знакомый.

Она с подозрением смотрела на меня.

– Как, вы сказали, ваше имя?

– Ладно, я потом зайду.

Я пошел прочь.

– Эй! – позвала девушка, но я уже спустился по ступенькам и почти побежал к Стьюдент‑хелф. Вход в больницу был с торца.

В такой поздний час на этаже было пусто. В конце коридора две медсестры смотрели телевизор.

На сестринском посту никого не было. Воровато поглядывая на освещенный телевизором дальний холл, я прошел за стойку к стеллажу с медкартами у стены и отыскал «Кейси С.». Из карты торчал стикер с надписью «История поступления». Я открыл первую страницу и попытался расшифровать почерк и аббревиатуры.

От первой же строчки земля ушла у меня из‑под ног. Мир зашатался.

«П‑ка 26 лет, бел. жен., б/серьезных заболеваний в анамнезе, поступила в ОНП¹⁵ сегодня вечером п.п.¹⁶ передозировки ацетаминофена в св.¹⁷ с попыткой самоубийства».

У меня внутри словно что‑то оборвалось. Я взглянул на дату: четыре дня назад. Я не знал, что такое п.п. или в св., но общий смысл прекрасно понял.

Я похолодел. Сердце тяжело гнало кровь по сосудам в моей голове.

В карте была указана палата 203.

Я посмотрел на узкую дверь. Я не хотел туда идти, но у меня возникло тягостное чувство, что мой путь из больницы лежит только через палату 203. А какая у меня альтернатива? Сделать вид, что ничего не произошло, и уйти, как из магазина, где ты ненароком уронил вазу, чтобы продавцы позже нашли на полу груду осколков? Мне очень хотелось уйти.

Я постучал, прислонившись лбом к холодной двери, и слушал, пока слабый, сонный голос не произнес:

– Войдите.

Она лежала на спине, с несколькими подушками под головой. Блестящий желтый шарик натягивал нитку, примотанную к изголовью. На шарике была надпись: «Скорее поправляйся!» Пластиковый кувшин для воды и два пустых стаканчика из‑под мороженого стояли на подносе у кровати. Она показалась мне очень бледной.

Наши глаза встретились, и только через секунду она узнала меня.

– Сара, прости меня, – выдавил я.

– Убирайся, – скрипуче сказала она.

– Прости меня.

– Убирайся! – На этот раз получилось громче. Это было бы криком, но в таком состоянии из Сары вырвался хриплый стон, заставив ее вздрогнуть от боли. Я нащупал сзади дверь и попятился в коридор. Я побрел к выходу, опустив голову. Уходя, я снова бросил взгляд на медсестер, смотревших в холле «Я люблю Люси».

Чанс был уже в библиотеке. На свои спутанные кудри он натянул бейсбольную кепочку.

– Что с тобой? – спросил он. – Ты будто привидение увидел.

– Целых два, и все сегодня, – отрезал я. – Давай‑ка к делу, что ли.

– Да что с тобой творится?

Гнев, вот что со мной творилось. Из‑за Сары, больницы, из‑за V&D. Меня переполнял кипящий ядовитый гнев. Он поднимался снизу, клокоча, так что глаза готовы были выскочить из орбит от бешенства.

– Это скверные люди. Они толкают других на подлейшие поступки. Кто‑нибудь должен что‑то сделать!

– Ах, теперь это общественное служение? – спросил Чанс улыбаясь. – Уже не месть?

Я почувствовал, что ненавижу этого типа.

– А почему ты так ими интересуешься? – взорвался я. – Хочешь получить Пулитцеровскую премию?

– Университету полагается быть открытым заведением. Мне не нравится, что в кампусе существуют места, куда я не вхож.

– Ты что, придуриваешься? Весь этот университет – один большой закрытый клуб. Или ты считаешь, что можно запросто прийти в кампус и начать учиться?

– И что?

– А то, что тебя бесят не все клубы, а только те, куда тебе вход закрыт.

– Ты хочешь сказать, что я лицемер?

– А ты хочешь сказать, что я лицемер?

Я вдруг вспомнил, как хлопал ладонями Майлс: «Вы, ребята, поладите!»

Я глубоко вздохнул.

– Забудь, – сказал я. – Просто… Я тут кое‑что увидел, и это вывело меня из себя.

– Ты еще убедишься, – сказал Чанс, – чем дальше ты в это влезаешь, тем больше такого будет происходить. Не передумал?

Я засмеялся, немного смущенный своей несдержанностью.

– Нет. Я же сказал, кто‑то должен что‑то сделать.

– Что‑то – это наш конек. Это нам лучше всего удается, – ухмыльнулся Чанс.

Я вытянул с полки алфавитный указатель Шепарда, большой пыльный фолиант. Мы нашли дело Крейтона против Уорли, сняли нужный том и проверили список процессов, где цитировалось это дело.

Он оказался идентичным списку в Интернете.

Но на полях кто‑то дописал еще несколько дел.

Мое сердце забилось. Я увидел, как просветлело лицо Чанса.

– Я тебя недооценивал, – сказал он.

Я прочел первое дело вслух:

– «Майклсон против Митчелла».

– Ё‑моё, – вырвалось у Чанса.

– Что?

Все это было интересно, но мне не казалось, что мы нашли что‑то полезное.

Чанс сказал:

– Это здания в кампусе.

Я уставился на него:

– Здесь есть такие здания?!

– Майклсон – это химические лаборатории Майклсона. Митчелл – один из корпусов студенческого общежития.

– Где?

– Карта нужна, – сказал Чанс. Его уже охватил охотничий азарт. Я увидел прежнего репортера, существовавшего семь лет и тысячу косяков назад.

Мы взяли карту кампуса в будке информации и отметили здания Крейтон, Уорли, Майклсон и Митчелл.

Четыре точки.

– Смотрим остальные, – велел Чанс.

Я узнавал некоторые названия. Чанс знал все, кроме одного. Каждое указывало на здание в кампусе. Стараясь дышать ровнее, мы отметили на карте десять точек.

Чанс взял карандаш и соединил точки. Линия началась в одной части кампуса и медленно, но целеустремленно переходила в другую.

Кончики пальцев начало покалывать.

Но это было еще не все.

Остался последний процесс.

– Производство чайников «Зиммер» против корпорации «Промышленная сталь». Чайники, kettle, – это Кеттл‑Холл. Но вот промышленная сталь… – покачал головой Чанс.

Он методично постукивал карандашом по столу. Это действовало на нервы. Я готов был выхватить карандаш из пальцев Чанса, когда улыбка вдруг разлилась по его лицу.

Эффектным жестом художника, наносящего последний мазок, Чанс поставил последнюю точку на карте и обвел в кружок.

– Промышленная сталь, – сказал он, в восхищении качая головой.

Я посмотрел на эту точку. Она казалась логичным окончанием нашей линии и стояла посередине длинного прямоугольного здания.

– Это же общежитие, так?

– Еще какое. Эмбри‑Хаус.

– Не понимаю.

– Конечно, не понимаешь. Поймет только тот, кто знает кампус. Вот почему они приберегли это напоследок. Эта точка, – он указал на десятую отметку, – приходится, верь – не верь, на знаменитую комнату в Эмбри. Единственную комнату в кампусе, где разрешено совместное проживание десяти студентов. Оттягиваются они там во весь рост. Лист ожидания на двери, но, как правило, живут там наследнички. И не просто богатенькие, а с предками до десятого колена, в идеале пассажирами «Мэйфлауэра».¹⁸ Чтобы жить в этой комнате, нужно уметь пить как лошадь. – Чанс посмотрел на меня. – Поэтому ее обитателей называют железными людьми.

Он раздулся от гордости не то за собственную догадливость, не то за изобретательность V&D.

– Думаешь, V&D собираются в комнате общежития? – саркастически спросил я.

Чанс невозмутимо покачал головой:

– Нет, я думаю, они собираются под ней.