IV. 2. "рациональное?' объяснение

Если же для объяснения природных событий и фактов используется дедуктивно-номологическая модель, то для общественных наук, имеющих дело с объяснением человеческих действий, предлагаются иные формы объяснения. Как известно, первая статья К. Гемпеля по проблеме объясне­ния содержала попытку распространить дедуктивно-номологическую схе­му на область истории. В ответ на эту попытку канадский философ У. Дрей постарался показать, что в истории используются иные типы объяснений, в частности, тот, который он назвал "рациональным" объяснением¹²¹²⁸.

Суть рационального объяснения Дрея заключается в следующем. При объяснении поступка некоторой исторической личности историк старается вскрыть те мотивы, которыми руководствовался действующий субъект, и показать, что в свете этих мотивов поступок был разумным (рациональ­ным). "Объяснение, — пишет Дрей, — которое стремится установить связь между убеждениями, мотивами и поступками..., я буду называть 'рацио­нальным объяснением'"¹³¹²⁹. "Задача данного объяснения, — продолжает он, — показать, что ... поступок был вполне разумным, с его собственной (т.е. деятеля — А. Н.) точки зрения"¹⁴¹³⁰. Для иллюстрации и пояснения мысли Дрея рассмотрим один из типичных примеров исторического объяснения.

Всякий, знакомившийся с русской историей, по-видимому, задавал се­бе вопрос, почему русский царь Иван Грозный, отличавшийся, как извест­но, жестким деспотизмом и постоянно обуреваемый страхом потерять трон, вдруг в 1575 г. добровольно отрекся от престола и уступил его татарскому хану Симеону Бекбулатовичу, состоящему на русской службе? Историк так объясняет этот необычный поступок царя. Грозный вел постоянную борьбу с боярами — потомками русских удельных князей. В течении ряда лет в качестве орудия борьбы он использовал опричнину, которая нанесла серь­езный удар боярской аристократии и содействовала укреплению самодер­жавия. Однако, в конце концов опричники вызвали к себе такую ненависть во всех слоях русского общества, что Грозный был вынужден отменить ее. Но боярство все еще внушало царю опасения. Введению нового режима террора препятствовала Боярская дума. "Полностью игнорировать Бояр­скую думу было рискованно, особенно в тот момент, когда обнаружилось, что охранный корпус царя — его 'двор' — недостаточно надежен. Видимо, царь и его окружение долго ломали голову над тем, как без согласия думы возродить опричный режим и в то же время сохранить видимость законности в Русском государстве, пока склонность к шутке и мистификации не подска­зала царю нужное решение. На сцене появилось новое лицо — великий князь Симеон. Трагедия неожиданном обернулась фарсом"¹⁵¹³¹. Итак, комедия отре­чения понадобилась царю для того, чтобы без помех свести счеты с теми, кто еще уцелел после всех предыдущих репрессий. Согласно модели Дрея данное объяснение можно реконструировать так: Грозный считал, что в сло­жившейся ситуации разумно прикрыть свои действия подставной фигурой. Поэтому он и посадил на свое место Симеона Бекбулатовича.

170

Как верно заметил в своем обзоре А.А. Порк, "работы Дрея и Гемпеля представляют собой как бы 'рамку', в пределах которой происходит почти вся дискуссия по историческому объяснению"¹⁶¹³². В чем же сущность расхо­ждений? В полемике между сторонниками Гемпеля и Дрея основным во­просом, всплывшим на поверхность дискуссии, стал вопрос об использова­нии общих законов в историческом объяснении. Дрей очень ясно выразил и обосновал мнение о том, что в реальных исторических объяснениях исто­рики почти не прибегают к помощи законов, поэтому методологической реконструкцией этих объяснений не может быть дедуктивно-номологи-ческая схема. Сторонники же Гемпеля настаивали на том, что всякое под­линно научное — в том числе и историческое — объяснение должно опи­раться на закон, следовательно, дедуктивно-номологическая схема объяс­нения универсальна. "Никакое объяснение, то есть ничто, заслуживающее почетного титула 'объяснение' — писал, например, Р. Карнап в середине 1960-х годов, — не может быть дано без обращения, по крайней мере, к од­ному закону... Важно подчеркнуть этот пункт, потому что философы часто утверждают, что они могут объяснить некоторые факты в истории, природе или человеческой жизни каким-то другим способом"¹⁷¹³³. Нетрудно понять, что сторонники универсальной применимости дедуктивно-номологической схемы могли атаковать позицию Дрея с двух сторон: либо отвергнуть ра­циональное объяснение Дрея как ненаучное, ибо оно не использует общих законов; либо попытаться показать, что рациональное объяснение все-таки опирается на закон, хотя и неявно. В обоих случаях универсальность де­дуктивно-номологической схемы была бы спасена.

Сам Гемпель склонен был отрицать, что рациональное объяснение Дрея является подлинно научным: "показать, что ... действие было пра­вильным или рациональным в данных обстоятельствах, еще не значит объ­яснить, почему оно фактически было произведено"¹⁸¹³⁴, — писал он. Если мы вспомним условие адекватности всякого научного объяснения, сформули­рованное Гемпелем, то сразу же увидим, что рациональное объяснение Дрея этому условию не удовлетворяет. Оно не делает объясняемый факт необходимым. Даже зная все соображения Ивана Грозного, его ненависть к боярству и страх перед ними, мы, тем не менее, не смогли бы с полной уве­ренностью предсказать, что он поступит так, а не иначе. Следовательно,

171

рациональное объяснение не является научным. Подлинно научным бьшо бы лишь такое объяснение, из которого поступок царя вытекал с необходимо­стью. Однако в исторической науке — ив этом Дрей прав — такие объясне­ния встречаются весьма редко. Значит ли это, что история — не наука? Та­кой вывод обрывает дискуссию. С этой стороны нападение на позицию Дрея не приносит успеха: объявить рациональное объяснение ненаучным значит не считать историю наукой. Но тогда вообще не о чем говорить.

Приходиться предположить, что историки в своих рациональных объяснениях поступков исторических деятелей все-таки пользуются за­конами. Что это за законы? Гемпель и некоторые его сторонники хотели бы видеть в этих законах нечто подобное естественнонаучным законам. Почему данный железный стержень вдруг увеличился в размерах? — Потому, что он был нагрет. Увеличение размеров стержня с необходи­мостью следует из закона природы "Все металлические тела увеличивают свои размеры при нагревании". Спросим теперь, почему граф Пален организовал убийство Павла I? — Потому, что он считал это убийство разумным. В последнем случае поступок Палена вытекает из общего положения "Всегда, когда человек считает некоторое действие разумным, он его совершает". Защитники универсальности дедуктивно-номологической схемы склонны придавать таким положениям статус при­чинно-следственных законов и считать, что совершение поступка вытекает из подобного закона с той же естественной необходимостью, с которой расширение железного стержня детерминируется его нагреванием. Если это так, т. е. если поступки людей подчиняются тем же законам, что и явления природы, то рациональное объяснение неявно содержит в себе дедуктивно-номологическую схему, которая сохраняет статус универсальной схемы научного объяснения, а история, между тем,

Вопрос о соотношении мотивов и действий людей мы рассмотрим ни­же, ибо большая часть участников дискуссии по проблемам исторического объяснения в общих положениях, используемых историками при объясне­нии человеческих действий, видит все-таки не выражение причинно-следственных связей, а нормы, или правила, рационального действия. Дрей отвергает необходимость таких норм для исторического объяснения. И его отношение к этим нормам понятно, ибо в рациональные объяснения они вводятся для того, чтобы спасти применимость дедуктивно-номологичес­кой схемы в области истории. Однако использование норм приводит к но­вым проблемам, связанным, в частности, с выяснением их природы. Явля­ются ли нормы рационального действия, включаемые в историческое объ­яснение, нормами того поколения людей, к которому принадлежит сам ис­торик? Нет, конечно. Согласиться с этим — значит не только чудовищно модернизировать историю, но вообще покинуть ее почву.

172

Рассматриваемые нормы должны быть нормами рационального действия, которыми руково­дствовались люди изучаемой страны и эпохи, т.е. выглядеть приблизительно так: "В данную эпоху при таких-то обстоятельствах люди считали ра­зумным поступать так-то". Например, в Древней Спарте считалось разум­ным пригласить к своей жене красивого молодого человека, чтобы потом иметь красивых здоровых детей. Впоследствии это перестало считаться разумным. Откуда же берет историк эти нормы рационального действия? По-видимому, он устанавливает, что известные истории индивиды А, В, С, ..., F в известных обстоятельствах поступали определенным образом. Обобщая, историк формулирует норму: "В данных обстоятельствах люди изучаемого периода поступали так-то". Казалось бы, достаточно естественная проце­дура, но результат получается совершенно неудовлетворительным. С одной стороны, мы попадаем в круг: в числе примеров, на которые мы опирались при формулировке своей нормы, находится и поступок того индивида, ко­торый мы затем объясняем с помощью этой нормы. С другой стороны, со­вершенно очевидно, что установленная норма представляет собой не более чем случайно истинное обобщение, и, следовательно, не может быть ис­пользована для дедуктивного объяснения!

Отметим главный итог дискуссии. Если в исторических объяснениях не используются законы, подобные законам природы, то эти объяснения не придают объясняемым событиям, в частности, действиям исторических личностей, необходимого характера. Согласившись с условием адекватно­сти для объяснений, предложенным Гемпелем, мы должны квалифициро­вать объяснения историков как ненаучные. Это означает, что идеалы и нормы научного исследования, выработанные современным естествознани­ем, мы считаем универсальными и те дисциплины, в которых эти нормы нарушаются, исключаем из числа наук. Вообще говоря, такой взгляд можно защищать и трудно указать аргументы, способные серьезно поколебать его, особенно если учесть, что проведение демаркационной линии между нау­кой и ненаукой в значительной мере является результатом соглашения. И все-таки более приемлемой нам представляется другая позиция: признать, что общественные науки — полноправные члены содружества наук, хотя и отличные от наук о природе. Тогда нарушение идеалов и норм естествен­нонаучного исследования в области общественных наук должно рассматри­ваться как свидетельство ограниченной справедливости этих норм. В част­ности, нарушение условия адекватности Гемпеля историческими объясне­ниями свидетельствует не о том, что последние ненаучны, а о том, что это условие здесь неприменимо. В самом деле, разве историк, объясняя поступок исторической личности, хочет показать, что это поступок был необходим? Неужели Р.Г. Скрынников стремился убедить нас в том, что Ивану IV-му необходимо было уступить престол татарскому хану? — Вряд ли.

Здесь постепенно становится ясной специфика рационального объ­яснения Дрея. В отличие от дедуктивно-номологической схемы, которая обосновывает необходимость объясняемого явления, рациональное объяс­нение обосновывает лишь возможность объясняемого поступка. Поэтому Дрей так упорно противится введению общих законов в историческое объ­яснение. Вопрос же о том, почему для понимания явлений природы нам требуется знать, что они необходимы, а для понимания действий людей в истории достаточно знать, как они оказались возможными, — это совершенно особый вопрос.

173