229 Брагимов о. В., Горский ю. М., Делягин м. Г., Коваленко а. А. Практика глобализа­ции: игра и правила новой эпохи. М., 2000. С. 35-36.

²³⁰ Там же. С. 41.

структур общество должно самоорганизовываться на принципах инди­видуальной ответственности, органически сопряженных с автономией и свободой индивида как общественного и политического существа.

Современная политическая власть, занятая преимущественно спасе­нием своего статуса и связанных с ним материальных благ и полномо­чий, не осознает (или делает вид, что не осознает) масштаб современных рисков и их социальное начало. Она стремится использовать существу­ющую научную и обыденную перцепции рисков в своих интересах. Поли­тические системы функционируют все чаще во вред и вопреки интере­сам общества и индивида, заставляя последнего подчиняться ценностям главенствующего большинства и ограничивать свою свободу рамками национального государства. Определение рисков, их выявление, а так­же управление рисками перелагается обычно на «компетентные органы» и имплантируется в общественное сознание через деятельность СМИ. Власть не несет ответственности за социальную конструированность рисков и не допускает население к обсуждению проблем, представляю­щих для общества (общественности) определенную угрозу.

Между тем аварии, катастрофы, опасения населения за возможность их повторения могут привести к крушению всю систему уверенности об­щества в собственной безопасности и стать факторами мощной полити­ческой конъюнктуры и острейшей борьбы за власть. Взрыв обществен­ной активности в социально-политическом пространстве в ответ на риск может стать объектом политической спекуляции и искажения в зависи­мости от целей и противоречивых интересов субъектов власти. Мани­пуляция рисками является одновременно манипуляцией общественным сознанием в интересах властвующих структур. Потенциальная масш­табность рисков и эффекты их воздействия указывают на то, что совре­менное демократическое общество не может позволить себе делегиро­вать всю власть по принятию любых решений о рисках, их последствиях только определенным властным структурам или компетентным органам. Общество должно занять более активную позицию в этих процессах че­рез эффективное разделение властей, требование подлинной свободы СМИ, соблюдение гражданских прав и развитие социально-политическо­го участия населения в политическом процессе. Политика по выявлению риска, определению степени его опасности и устранению риска должна быть социально контролируемой и социально направленной. Новая поли­тическая система обязана выработать глобальное видение риска. Такая система, опирающаяся на активное гражданство, может стать залогом становления подлинного «демократического постмодернизма».

Глобальное общество людей представляется сегодня как общество вероятностное, не строго прогнозируемое и контролируемое, харак­теризующееся высоким уровнем неопределенности. Современные за­падные исследователи (У. Бек, Э. Гидденс, Р. Кеохейн, Я.А. Шольт и др.),

исследуя развитие демократических институтов, все активнее привле­кают внимание общественности к эволюции демократии и к активному участию в этом процессе граждан, формирующих посредством своей коммуникации не только публичные сферы, институты, но и человече­ские эмоции, воображение, восприятие, т. е. то системное видение про­блемы, которое может стать залогом её преодоления.

Перцепция риска и проблемы «языка риска»

Если говорить о человеческой коммуникации, то основной и при­нципиальной становится проблема «языка риска» и «языка о риске». Проблема как бы разводится в две плоскости: на каком языке общество информируется о риске и на каком языке обсуждаются проблемы нали­чия или отсутствия риска в самом обществе. Вопрос о природе риска и о том, насколько велика в нем социально сконструированная состав­ляющая, в том числе языковая, остается исключительно важным. В со­временных дискуссиях о рисках вера в рациональные доводы, неоспо­римые научные доказательства и соответствующие авторитеты сильно поколеблена. Научной компетентности явно недостаточно, по мнению большинства западных исследователей, даже когда речь идет о рисках природного и техногенного порядка. Может ли научное обоснование риска и его последствий содействовать политическим решениям, ка­ким и в чьих интересах? Какова плата общества за социальную констру-ируемость рисков? Другой вопрос, можно ли определять степень рис­ка для общества через анализ общественного мнения? Что дает более достоверное представление о социально конструируемой компоненте риска — наука (какая?), знания, выраженные в языке специалистов, или мнения граждан общества и их обыденная речь?

В современных западных исследованиях этот круг проблем сконцен­трирован вокруг дискуссии по поводу статистического и ситуативного характера современных рисков. Понятие риска рассматривают как про­тивоположность понятию надежности. В политической риторике надеж­ность обретает характер общепринятой ценности. Поэтому эксперты все чаще начинают использовать понятие риска, чтобы математически уточнить свое стремление к надежности и меру разумно достижимого, чему соответствует переход от детерминистского к вероятностному анализу риска.²³¹ Эксперты по надежности выступают, согласно Луману, наблюдателями первого порядка. Выявление риска не является исклю­чительно вопросом научных исследований, в большей мере это поли­

' Луман Н. Понятие риска//THESIS. 1994. Вып. 5. С. 12.

тическая процедура, которая должна обсуждаться между обществом и экспертами. Это связано с тем, что анализ статистических данных про­исходит под влиянием оценочных факторов, таких, например, как выбор групп пострадавшего населения. Происходит отбор и самих данных, и соответствующих оценок их точности. Известно, что манипуляция ста­тистическими данными существует с тех пор, как этими данными на­чинает владеть узкий круг лиц. Люди же требуют больше информации, достоверной и лучшей информации, сетуют на сокрытие информации. «Для наблюдателя второго порядка проблема состоит в том, что нечто, считающееся разными наблюдателями одним и тем же, продуцирует для них совершенно разную информацию»²³².

Именно поэтому приверженцы ситуативного подхода к риску выдви­гают проблему языка, на котором говорится о риске. Разные языки рис­ка (технологический, научный, обыденный) дают различные утвержде­ния, каждое из которых легитимно использует понятие риска. А. Плоу и Ш. Кримский²³³, в частности, исследуя проблематику риска, показы­вают, что специалисты и неспециалисты по-разному говорят о риске, выдвигая в качестве существенных для оценки риска иногда противо­положные аргументы. Риск, по мнению авторов, должен быть изучен в социальном контексте, в котором проявляются символические значе­ния риска, в отличие от значений, приписываемых риску сообществом технических аналитиков. В символическом значении риска заложены культурные и эмпирические элементы, в «традиционном» (технологи­ческом) господствует редукционистское начало, делающее упор на ко­личественных величинах. Эффективные решения по поводу возможных рисков, по мнению Плоу и Кримского, возможны только при принятии во внимание как технических и научных, так и культурных контекстов, в которых риски проявляются. Спор между приверженцами статисти­ческой и ситуативной точек зрения на риск является борьбой не только за выбор тех или иных эпистемологических (опирающихся на научное знание) критериев, но и за изменение политических позиций властных структур в принятии решений по поводу тех или иных рисков.

С точки зрения Лумана, чтобы удовлетворить обоим уровням наблю­дения за рисками, понятию риска надо придать иную форму с помощью различения риска и опасности²³⁴, в которой определяющую роль играют решения. Везде, где есть решения, есть и риск. «Чем больше знаешь, тем больше знаешь чего не знаешь, и тем скорее формируется созна­ние риска. ...С этой точки зрения не случайно, что перспектива риска