162 Момджян к. X. О проблемном поле социальной философии // Личность. Культура. Общество. 2006. Т. VIII. Вып. 4 (32). С. 163.

163 Ricoeur p. Lectures on Ideology and Utopia / Ed. By g.H.Taylor. N.Y: Columbia Univ. Press, 1986. P. 258.

те и роли объекта и субъекта в структурной диспозиции ценности. Из­вестны и широко обсуждаются в этой связи две крайности: объективизм (натурализм) и субъективизм.

Объективизм-натурализм есть трактовка ценностей в терминах фак­тической реальности, понимаемой как свойства или качества самих объ­ектов, явлений внешнего (вещь, событие, поступок) и внутреннего (идея, образ, концепция) мира. Формой названного объективизма можно счи­тать и социально-экономическую реификацию ценностей, состоящую в их отождествлении со стоимостью, ценой, потребительной полезнос­тью. Определенное влияние на это отождествление оказывает, возмож­но, тот факт, что во многих языках, в частности в английском, немецком и французском, понятие «ценность» обозначается тем же словом (value, Wert, valeur), что и экономическое понятие «стоимость». В соответству­ющих текстах на русском языке «ценность» также взаимозаменяема со «стоимостью», а чисто вещные ассоциации и коннотации сопровождают многие другие слова и выражения («материальные ценности», «ценные бумаги»). Стоимостная интерпретация ценностей может принимать фор­му общественного или государственного утилитаризма. Так, в «Левиа­фане» Т. Гоббс писал: «Стоимость, или ценность, человека, подобно всем другим вещам, есть его цена, т. е. она составляет столько, сколько можно дать за пользование его силой, и поэтому является вещью не абсолют­ной, а зависящей от нужды в нем и оценки другого». И даже достоинства человека есть, по Гоббсу, не что иное, как его «общественная ценность... т. е. та цена, которая дается ему государством...»¹⁶⁴. Разновидностью аксиологического объективизма можно считать и утилитаризм с его мо­ральной арифметикой «максимального счастья для наибольшего числа людей». Привязка ценности к стоимости, цене — формированию так или иначе исчисляемому, объясняет сравнительно позднее появление меритологического, т. е. персоналистского, личностного (англ. merit — заслу­га, достоинство), понимания ценности.

Субъективизм — концепция, в соответствии с которой объект ста­новится ценностью только потому, что субъект имеет определенное — санкционирующее (одобряющее и утверждающее) отношение к нему, что он апеллирует к неким своим иррационально-эмоциональным ре­шениям. Здесь ценность отождествляется с личным выбором и субъек­тивной значимостью — короче, с удовольствием, которое испытывает человек от удовлетворения своих желаний, потребностей, интересов, от манифестации своих страстей, чувств, настроений, в «предельном», метафизическом плане — фундаментальных бытийных интуиции и пре­ференций. Иначе говоря, сами по себе объекты лишены всякого досто­

164 ГоббсТ. Соч. Т. 2. М., 1964.С. 118.

инства, все известные нам достоинства-ценности восходят в конечном счете к «порядку сердца», «моральному чувству», вообще «приятному чувствованию», особому (симпатия) «расположению души» и т. д. Чело­век — мера всего ценного и ценимого в мире социального. Критериаль­ными маячками здесь выступают такие ориентиры (они же и ключевые ценности), как уже названное удовольствие, а также счастье, любовь, дружба, радость познавания и т. п. Стабильности или солидности так понимаемым ценностям часто добавляют догматические или идеологи­ческие притязания (претензии) на значимость.

В порядке общей реакции на крайности объективизма и субъекти­визма в трактовке природы ценностей правильно, видимо, настаивать на том, что неразумно (нет достаточных оснований) искать ценности только на стороне объекта или только на стороне субъекта. В действи­тельности они возникают и растут в точках их пересечения — как резуль­тат, эффект встречи субъекта с объектом. Возможно даже, что это нечто межсубъектное, т. е. род отношений между людьми по поводу того или иного объекта, его свойств, отношений, зависимостей.

Взаимодействие субъекта с объектом — необходимое, но не единс­твенное условие, отвечающее за возникновение и существование цен­ностей. Ничего собственно аксиологического здесь нет. Субъект-объ­ектные отношения фиксируются достаточно широко. Не обходится без них и гносеологическая ситуация, или теоретическое отношение чело­века к действительности, оформляемое в виде фактуальных или истин­ностных суждений. Поскольку истина по определению объективна, то субъект-объектное взаимодействие в её случае имеет явную объектную асинхронию: доминирует объект, его логика, его содержание. В случае (ситуации) же ценности наблюдается субъектная асинхрония: домини­рует субъективное начало, движение «от субъекта». Но если продолжать отталкиваться от объекта, то можно сказать, что истина — это соот­ветствие мысли объекту, а ценность — соответствие объекта (свойств вещей) желаниям, интересам, планам, другим внутренним состояниям или интенсивностям субъекта. При всем том нельзя забывать, что в этосе науки истина признается в качестве наивысшей ценности поисково-исследовательской деятельности.

Субъектную асинхронию в проблеме ценностей можно выразить од­ной фразой: ценность есть оценка значения. На английском языке, язы­ке современной ученой латыни, она звучит более изящно: «А value is an assessment of _worth_". Под значением (worth) в данном суждении пони­мается не само по себе объективное свойство вещи, а его насущность, важность, релевантность для субъекта. Это свойство, строго говоря, не существует, а значит. Интересно заметить, что в предикативном упот­реблении английского worth непременно присутствует некая отнесен­ность к субъекту: «достойный», «стоящий», «заслуживающий» (внимания

индивида). Важно в данной связи обратить внимание и на союз «значит», в который легко преобразуется «значение». Он явно указывает на импликативность («и потому», «следовательно») — надо полагать, не толь­ко лингвистическую или логико-семантическую, но и онтологическую. Союзно-импликативное значит разрывает объектную герметичность исходного свойства и делает его открытым контексту, окружению, в том числе и субъектному бытию. По-другому импликативную открытость свойства можно назвать его предрасположенностью, или диспозиционностью, — быть воспринятым в качестве ценности (value).

Ясно, что далеко не все свойства обладают указанной предрасполо­женностью. К примеру, атом обладает таким свойством, как атомный вес, но к ценностям это не имеет никакого отношения. То же самое можно ска­зать и относительно инстинктивных механизмов, равно как и всех других физиологических процессов, которыми природа «напичкала» наш орга­низм. Безусловно, нужно проводить различие между природным объек­том и объектом, созданным самим человеком, — культурным артефак­том. В последнем, по определению, ценность уже воплощена. Впрочем, это определение без оговорок работает лишь там, где «искусственное» и «искусное» (лат. arte factum переводится как искусственно или искусно сделанное) совпадают. А могут и не совпадать, как ремесло и мастерство например, как поделка и оригинальное художественное изделие и т. п. К тому же arte factum в наше время редко обходится без contra factum, т. е. подделки, у которой названного совпадения быть не может в при­нципе. Примечателен здесь и ещё один factum — то обстоятельство, что, как показывает опыт искусства XX века, ценностное воплощение часто не идет дальше так называемого художественного жеста, как в случае «Фаян­сового писсуара» М. Дюшана или «Дерьма художника» («Merda d'Artista») П. Манцони. Для субъект-объектной «раскладки» ценностей (онтологии проблемы) их природно-артефактное разграничение не имеет особо­го значения. Принципиально не меняется эта проблема и тогда, когда в качестве объекта выступают деяния, поступки, другие процессуальные формирования человека. Ценность воплощается в объекте в виде некой структурно-знаковой телесности, т. е. реальности опять же объективной, в которой ценности как таковой не видно.

Средний член и смысловое ядро рассматриваемой фразы — оценка. С ней ценности связаны напрямую. Нет ценностей без оценки. В этом смысле ценности не находятся или открываются — они создаются. Лю­бая ценность конституируется в поле или процессе оценки. Оценка же — это «практическое» определение «доступного влиянию наших действий явления как достойного порицания или одобрения» (М. Вебер). Одоб­рение или порицание обращено, с одной стороны, к значению объекта (объективного свойства), а с другой — к желаниям, интересам и надеж­дам субъекта. Первую сторону данного обращения мы уже зафиксиро­

вали как объектную предрасположенность к ценности — быть, конститу­ироваться как ценность. Есть такая предрасположенность, рассуждая по аналогии, и на стороне субъекта. Только она теперь не пассивная, как в ситуации объекта, а деятельная и инициативная: органическая, на уров­не способности, привязанность к субъекту делает свое дело. И называть её теперь лучше не «предрасположенность», а «готовность» — диспози­ционность в форме готовности или способности.

Как диспозиционная способность субъекта оценка есть приложение (наложение) некоего масштаба, или критерия, к соответствующему объ­ектному свойству. Приложение это может быть любительским, эксперт­ным, светским, религиозным, общественным, частным, любым другим— особых трудностей для понимания здесь нет. Проблема полностью сме­щается на другой вопрос, на критерий оценки — что это такое?

Поиски ответа на поставленный вопрос выводят нас (и нетолько нас — большинство исследователей) на долженствование. Выражаясь в об­щем плане, можно сказать, что у всех ценностей с определенностью вы­деляется аспект долженствования. У некоторых из них, как у идеалов на­пример, он разрастается до предельной полноты, яркой и убедительной одновременно. Долженствование создает «рабочее» напряжение меж­ду ценностями и той реальностью, с которой они так или иначе связа­ны. На языке деятельно-субъективных реалий его можно представлять в форме тех стимулов, которые толкают человека к развитию как реа­лизации все более высоких ценностей. То есть в функциональном пла­не долженствование резонно рассматривать в качестве мотивации — к восприятию в соответствующем свете объекта, его интересных для нас сторон, или к реализации предположительно значимого проекта, к достижению жизненно важной цели.

Долженствование, далее, создает особую — интенциональную си­туацию-среду для ценностных устремлений и ориентации человека. Предмет интенциональности ценностного типа представляет собой не­кую идеальную модель, модель возможного совершенства. Поскольку в каждом конкретном случае мы наталкиваемся на те или иные ограниче­ния, то оценка объектных свойств, вовлеченных в ценностные отношения (реальное использование или применение критерия оценки), выявляет не совершенство само по себе, а ту или иную меру его манифестации, представления, воплощения. Обращаясь к терминологии Гегеля, можно было бы сказать, что в ценностном акте к свойству вещи прикладыва­ется масштаб её всеобщего понятия, применительно к человеческим делам — масштаб человека как самодостаточного, свободного и твор­ческого существа. Иначе говоря, модель совершенства есть всеобщее понятие, взятое в его идеальной функции — функции цели-идеала. Ничто не мешает рассматривать данную модель и в качестве античного эйдоса, правда, при одном принципиальном условии — чтобы он не от­

рывался от своих человеческих корней, не покидал мира социального, не переселялся, на манер платоновских Идей, в интеллигибельный или умопостигаемый космос, в «место над небесами». С эпистемологиче­ской точки зрения, идеальная или совершенная модель — это далеко не знание, которое соответствует предмету, это знание соответствующего (подходящего, такого, какого следует) предмета.

Сказанное не нужно понимать в том смысле, что модель или образ совершенства возникает только из опыта разума, создаваемого «де­ятельностью» понятий. Образ совершенства может вырастать и из опы­та чувств — разумеется, не внешних, а внутренних. Однако чаще всего эти два источника — опыт разума и опыт чувств — выступают вместе, образуя в итоге вкус — особое, далее не разложимое ощущение-пони­мание совершенства.

Модель интенционально полагаемого совершенства можно, конеч­но, выделить и рассмотреть в качестве чего-то вполне самостоятельно­го. Но в действительности, в своем реальном бытии она дана в нераз­рывном единстве с самой этой интенциональностью, или должно-во­левой направленностью. Хотя, если быть точным, термином «единство» выбирается здесь далеко не все. Модель совершенства есть не прос­то предмет в единстве с должно-волевой направленностью на него, а предмет, конституируемый самой этой направленностью на него. Он возникает как бы на кончике ценностной интенциональности, в виде её предельного уплотнения (кристаллизации) и структурно-смыслово­го упора. Ценностно-интенциональный предмет отнюдь не немецкое Gegenstand — то, что противостоит. Интенциональный предмет в мире социального не противостоит, а «стоит» — вместе с человеком, как про­должение и артикуляция собственно человеческого в человеке, как об­раз Человека в человеке. Вот, скажем, честь. С физической («вещной») точки зрения это — вымысел, фантом, её нет в природе. И все же в её реальности, в её социально-онтологической состоятельности мы нис­колько не сомневаемся. Честь реальна и живет тем, что мы мыслим и действуем в предположении, надежде и ориентации на то, что она есть или непременно должна быть. Раз мы — люди, а я — человек.

Как критерий оценки (в своем функционировании) модель совер­шенства сродни перформативности известного класса истин. Перформативные истины не открываются в прямом смысле этого слова, они выполняются (англ. perform — исполнять, совершать). В чем, например, истина выражения «будь честен»? В том, чтобы действительно быть чест­ным, поступать честно в той или иной ситуации. Следование такой истине совпадает с её доказательством. Доказательством внутренним, имма­нентным, выстраиваемым из того же материала, что и сама истина.

Модели совершенства — смысловые перформансы, специфические перформативные истины. Цель нормативного, идеально-требователь­

ного принятия данных истин та же, что и их ценностно-критериального исполнения или применения, — свобода, торжество свободного выбора в пользу добра, истины (истины экзистенциальной, правды), красоты, в пользу Человека — императива «быть человеком».

Однако если остановиться на изложенном, то возникает ощущение, что ценностные модели совершенства либо слишком абстрактны, что­бы быть реальными, либо всецело развернуты на отдельного человека и его экзистенциально-бытийную «беседу» с Человеком как идеалом, идеальной нормой, во что тоже трудно поверить. Ситуация здесь и в самом деле иная. Реальная проблема далека от её, с одной стороны, абстрактной глобализации, а с другой — индивидуально-частной лока­лизации. Ясно, что Человек как идеал очень неопределенен. Не больше определенности и в идеалах Добра, Истины, Красоты. Все эти совер­шенства представлены различными моделями, между которыми идет ожесточенная конкурентная борьба — и в отдельных обществах, и в рам­ках человечества в целом. Только некоторые из них обладают достаточ­но убедительной силой. Спрашивается — откуда она, эта сила, берется? Есть разные объяснения, или понимания, но на сегодняшний день, как нам представляется, самым эвристичным является коммуникативное понимание. Этим предположением мы вписываем в предельно широ­кий — коммуникативный контекст нашу диспозиционность с такими её индикативными уточнениями, как долженствование, интенционально-волевое наложение и перформативное исполнение.

Из коммуникации растет, в конечном счете, все социальное, а значит, и его ценностная определенность. Будем точны: не просто из коммуни­кации, а из коммуникативного движения от субъективности к интерсубъ­ективности — коллективной реальности, разделяемой многими людьми и существенно влияющей на их образ мыслей и действий. Из коммуни­кативной интерсубъективности исходит, в конечном счете, убедитель­ность тех моделей совершенства (Человека и его фундаментальных ипостасей — Добра, Истины и Красоты), на которые выходит процесс оценки, а следовательно, и конституирование ценностей — строитель­ного материала культуры. На что-то большее (в смысле более надежной реальности) в мире культурных ценностей рассчитывать не приходится.

Подытожим сказанное: в реальности аксиологического типа воеди­но сплавлены ценность как диспозиционно-волевое усилие субъекта и ценность как диспозиционная характеристика объекта. Инициатива по переводу возможности (модельного, или образцового, совершенства) в действительность восходит в конечном счете к долженствованию и за­пускаемой ею интенциональности. Что до механизма этого перевода, то он представлен уже очерченной нами критериальной оценкой.

Ценности, как видим, суть феномены, имеющие прямое отношение к развитию и совершенствованию человеческих качеств, к функциони­

рованию должного, идеально-образцового в структуре социального бы­тия. Нельзя не видеть в то же время, что жизнь включает в себя и нечело­веческое, и недолжное (в принятом, или культурно-доминирующем, его толковании). Как быть, например, со статусом жизненных ориентации криминальной или террористической среды? По онтологической кон­фигурации и содержательной наполненности они несомненно ценнос­тные, перформативно-должные. Преданность террористов-камикадзе своим мировоззренческим убеждениям и смысложизненным ценнос­тям иногда просто поражает — настолько они искренни и субъективно-честны. Конечно, на уровне веры, а не знания, рефлексии, но это уже другой вопрос. Выход из данной ситуации, видимо, один — согласиться с существованием отрицательных ценностей или, как их ещё называют, антиценностей. Хотя проблема остается: не отменяет ли отрицательная определенность ценности саму ценность? Ценность в культуре всегда была (и остается) чем-то очень важным, нужным и достойным. У анти­ценностей отсутствует то, что составляет суть социально-историче­ского предназначения ценностей: быть индикатором желательного (не желаемого, а «что надо желать») и порядочного в человеческой жизни, содействовать коммуникации и взаимопониманию между людьми, слу­жить средством легитимации социальных институтов, смысловыми ни­тями общественной канвы жизни в целом.

Нормативность ценностей. Ценности и нормы

Интерсубъективная (принимаемая или разделяемая большинством, в тенденции — всеми) убедительность моделей человеческого совер­шенства и тех ценностей, на которые они конститутивно влияют, значи­тельно уточняется диалектикой ценностей и норм. Перед этой же диа­лектикой нас ставит и долженствующий, императивно-требовательный (что и как надо желать, мыслить и делать) статус ценностей.

Как показывает знакомство с соответствующей литературой, тут много неясного и спорного. Тем не менее можно с определенностью утверждать, что ценности шире и абстрактнее норм — нечто вроде при­нципа, структурной спецификацией которых нормы и являются. Каждое общество имеет определенные представления (ценности) о том, что та­кое справедливость, добро, красота и т. д. В нормах эти ценности обра­щаются в желаемый или ожидаемый (не одним только человеком, хотя и им тоже, а большинством или многими) «контур» поведения. То есть нормы — это правила поведения (жизни чувств, мышления, практиче­ского действия), которые воплощают в себе соответствующие ценнос­ти, их ориентирующую и через это «обязывающую» (значит, норматив­ную) определенность. Иначе говоря, нормы — это правила, которые оп­

ределяют, что люди должны или не должны делать, думать и чувствовать в той или иной конкретной ситуации. Можно сказать и так: нормы — это кодифицированные ценности. Теми или иными нормами пронизаны все сферы общественной жизни, все формы и виды поведения, деятельнос­ти человека. Вместе с ценностями нормы обеспечивают символически-смысловую структурализацию мира социального. Базовые ценности дают нам коммуникативные «якоря» общественного порядка.

Нормы ближе к реальности, чем ценности, и испытывают на себе её не­посредственное «давление». Конечно, все разграничения в мире социаль­ного условны. Так и здесь. Возьмем, к примеру, свободу. Что это — норма, правило поведения или ценность, важный и желанный принцип? Похоже, и то и другое вместе. Далее. Ценности ориентированы в большей мере на цели, а нормы — на средства их достижения. Ценности, как правило, пред­шествуют нормам и генетически их обосновывают, а в плане социокуль­турной эволюции — оправдывают или легитимируют. В самом же общем плане, норма есть ценность, ставшая руководством к действию.

Не следует путать норму с нормальностью. Нормальность полагает­ся статистикой и есть её некая средняя (усредненная) величина. К тому же она часто подсказывается самой природой. Скажем, леворукость или косоглазие. Нормой, судя по статистической распространенности, их назвать нельзя, но в социальную нормативность («нормальность») они вполне укладываются. Нормальность легко переходит в нормали­зацию — особые практики подгонки индивидов к существующим обще­ственным порядкам.

Многие социальные нормы выражаются или оформляются с помо­щью юридических законов. В таком случае между ними нет противоре­чия. Но возможны действия и поступки нелегальные (противоречащие законам), но вполне терпимые с точки зрения неких неформальных норм и стоящих за ними ценностей. Примерами здесь могут служить гомосексуализм и лесбиянство — там, где они не узаконены, но доста­точно распространены.

Нормы могут различаться по своей значимости для общества. От не­которых норм можно отступать без видимого ущерба для общества. Нор­мы, не отличающиеся большой моральной значимостью или ценностью и достаточно умеренные в своей требовательности (нонконформизм относительно их легко терпим), называются народными обычаями (англ. folkways — пути или дороги народа). На индивидуальном уровне обычаи проявляются как привычки — чаще хорошие, чем дурные. Нормы же, име­ющие значение чуть ли не священных законов, нарушение которых ведет к самым серьёзным последствиям, и не только оценочным, называются нравами (по-англ. mores). Нравы — нормы, отличающиеся высокой мо­ральной (mores часто сближают с morals, т. е. нормами нравственного по­ведения) значимостью или ценностью и жесткой обязательностью в ис­

полнении. Нравы однокоренны с нравом — характером народа. В отличие от нравов обычаи более подвижны и могут варьируются от одной истори­ческой ситуации к другой. В то время как обычаи зависят от готовности людей им следовать, нравы, будучи частью уклада жизни, сами являются условием или мотивом собственной реализации. Обычаи — это предпоч­тительное поведение, нравы — строго рекомендуемое. За их нарушение предусматриваются суровые санкции. Нормы, обязывающие делать то-то и то-то, называются прескриптивными. Нормы же, определяющие, что не нужно делать, называются проскриптивными. Проскриптивные нормы-нравы именуют по-другому «табу» — их нарушать может только сумасшедший. Табу, как правило, восходят к мифологическим корням. У них мистическая санкция: обидятся предки, боги, другие сакральные инстанции. Уровень конформизма или лояльности здесь самый высокий. Их императивность для индивида предельно высокая.

Обобщая, можно сказать, что разница между обычаями и нравами касается не их содержания или области действия (функционирования), а: 1) уровня, до которого члены общества чувствуют себя обязанными подчиняться им; 2) интенсивности чувства, связанного с приверженнос­тью к данным нормам; 3) силой реакции на их нарушение. Реакция на нарушение обычаев может ограничиваться пожатием плечами, покачи­ванием головой, «поднятием бровей», тогда как отступление от нравов может вызвать бурю негодования, резко негативные эмоции у большинс­тва людей. Нравы для общественной жизни существенно необходимы, они входят важной составной частью в социализацию подрастающего поколения, признаются обязательными для всех членов общества.

Норма одновременно и модель (образец) и арбитр. Нормы выполня­ют функцию контроля в общественной жизни людей. Социальный конт­роль — процесс, посредством которого устанавливаются ограничения на поведение (в самом широком смысле этого слова) людей для того, чтобы мотивировать индивидов соответствовать нормам группы или общества в целом. В реальном своем бытии нормы суть не безжизнен­ные общие схемы, а вполне прогнозируемые действия или реакции со стороны тех, кто их придерживается. То есть они ориентируют нас на то, что можно ожидать от партнера в той или иной коммуникативно значи­мой ситуации. В этом своем качестве они работают на взаимопонима­ние — общую цель любой человеческой коммуникации.

Как правило, члены общества принимают нормы как нечто само со­бой разумеющееся. Видя, как выстраивается очередь к кассе в киноте­атре, мы, не утруждая себя особыми рассуждениями, занимаем очередь последними. Но попробуйте пройти к кассе без очереди, вы навлечете на себя гнев тех, кто стоит в очереди. Общество должно располагать не­которыми способами и средствами «навязывания» норм, принуждения к их соблюдению. Подобные позитивные или негативные реакции-отве­

ты со стороны окружения, других называются санкциями. Позитивные санкции поощряют нас за ожидаемое поведение, негативные, наоборот, осуждают и наказывают за уклонение от принятых норм.

Соблюдение норм регулируется не только реакцией других, т. е. вне­шнего окружения. В этом процессе активную роль играет каждый из нас. Во-первых, нормы поддерживаются от падения «более внутренними» ресурсами — ценностями, как мы уже установили. Во-вторых, нормы сами интернализируются, т. е. переводятся во внутренний план челове­ка, становятся частью его характера, отступление от них переживается в виде вины или стыда.

Со структурно-функциональной точки зрения общество заинтере­совано в том, чтобы все, без исключения, его члены соблюдали нормы, были нормопослушными. Но этого не получается — во всяком случае, до конца, применительно ко всем индивидам. В любом обществе есть некий уровень девиации, т. е. отклонения от принятых норм, какими бы строгими и эффективными они ни были. Есть здесь и чисто теоретиче­ская «причина»: обобщающая, точнее — типизирующая сила норм дела­ет их идеальными; а это значит, что реальное поведение людей может (и должно) в чем-то не совпадать с нормой, расходиться с её требования­ми. Но есть у этой ситуации и более конкретные причины.

Незнание — одна из них. В обществе, в разных его сферах так мно­го разных норм, что не удивительно, если некоторые из них личности неизвестны. Это не исключает того, что многие люди следуют нормам безотчетно, бессознательно-стихийно, по укоренившейся в процессе социализации привычке. Вторая причина — неэффективный социаль­ный контроль. Тот случай, когда выигрыш от анормального поведения перевешивает, и значительно, выгоды от соблюдения. Или когда нега­тивные санкции слишком мягки. Ещё одна причина — конфликт норм. Иногда это конфликт групповых субнорм с нормами, доминирующими в обществе. Иногда в рамках одной системы норм. Не убий! — призы­вает известная религиозно-моральная норма. Но столь же призывной и обязательной является норма защищать отечество, бороться с врагом и, если нужно, убивать его.

Обратимся опять к соотношению ценностей и норм, на этот раз — с помощью М. Фуко. В его понимании, норма «является носителем некоторой властной претензии», с её помощью «обосновывается и узаконивается некоторое исполнение власти». В целом же норма, по Фуко, «подразумевает одновременно принцип квалификации и прин­цип коррекции»¹⁶⁵. Ценность, на наш взгляд, входит в норму как раз на