112 Ясперс к. Смысл и назначение истории. М., 1991. С. 145. 113 Там же. С. 199. 114 Там же. С. 155.

Ризоматическая конфигурация истории

Постмодернистское происхождение ризомы (как метапаттерна ис­тории) делает очень непростым её (и его) концептуальное представ­ление. Дело в том, что постмодернизм настаивает на кризисе репре­зентации, или отражения-выражения, реальности как таковой. И это в полной мере относится к нему самому: он тоже не справляется с реп­резентацией своей собственной «реальности» — того, чем живет и как работает. В постмодернизме есть что-то от гераклитовского потока бытия — все постоянно течет (принципиально важно указать, куда — в неопределенность), подмывается и размывается. Как не вспом­нить тут широко известное определение постмодернизма, данное ему Зигмундом Бауманом, — «жидкий модерн [модернизм]». Нельзя, впрочем, не согласиться и с тем, что трудности с концептуализацией и вербализацией постмодернистски-ризоматического метапаттерна истории связаны во многом с его необычной сложностью, многомер­ностью и многоликостью (подробнее о ризоматическом мировидении см. в гл. 10).

Постмодернистская ризома — это метафора¹¹⁵ для описания реаль­ности в терминах запутанной корневой системы (корневища), нитевид­ных эволюционных цепочек, «подземных стеблей и наземных корней», вообще размытости и безбрежья.

Никаких фиксированных (и фиксируемых) конфигураций в постмо­дернизме и его социально-онтологическом двойнике — постмодерне, быть не может в принципе. Ризома как раз и служит для выражения, вернее — символического обуздания, этой «разбегающейся» ситуации. Главная проблема с ризомой как метапаттерном — в том, что у неё нет, не должно быть «мета», т. е. трансценденции. Апелляция к ней недопусти­ма; философ-постмодернист не вправе питать надежды на вмешатель­ство трансцендентного в человеческие дела, в общественную жизнь.

Иначе говоря, ризоматически схватываемая социальность никак не «собирается» в траекторию, которую можно было бы с уверенностью протянуть в будущее. В то же время постмодернизм и не воюет с тенями, изучаемая и представляемая им социально-историческая реальность не фантом, не майя какая-то. Метапаттерновый аналог полноты, хотя полно­ты и не завершенной, в ней все-таки просматривается. Надо только заос­трить (и понятно чем — различиями) взгляд, всмотреться в ризоматическую реальность истории, мира социального повнимательнее.

¹1⁵ Метафоричность используемой терминологии не должна нас здесь смущать. В основу постмодернистского философского дискурса вполне сознательно, а с учетом специфики — и легитимно, положена метафора (метафоры).

Здесь все довольно странно, особенно для представителей или но­сителей традиционной (домодерной) и модерной культур. Возьмем, к примеру, субъекта. В модерной культуре он — единое и неделимое создание, инвариантно и универсально мыслящее «Я». Картезиан­ское cogito, кантовское трансцендентальное единство апперцепции — наглядные тому подтверждения. Постмодернизм децентрирует и тем «стирает» субъекта познания и действия, превращая его в место, топос, пересечение различных дискурсивных практик, жизненных проектов, в необозримое поле персональной идентификации, в «концептуальный персонаж», кочующий в поисках наслаждения по различным жизненным текстам.

Весьма специфична здесь и жизненная среда. Реальность в ней заме­щается и вытесняется гиперреальностью — миром, в котором превали­руют или доминируют симулякры (от лат. simulacrum — образ, подобие) как самодостаточные и ни к чему не отсылающие знаки. В знаках-симулякрах невозможно обнаружить следы «знакомства» с исходной, базо­вой реальностью или предметностью. Они теперь — единственная, вся реальность. Гиперреальность потому и гипер, что её не нужно делить между оригиналом и копией — она вся в последней. Предметная рефе­ренция появляется здесь как реализация образов- или моделей-симулякров — продукта творческого воображения и материально-экспери­ментальной изобретательности.

Постмодерная симуляция отличается, и существенно, от симуляции модерной и вообще традиционной. Последняя действительно своди­лась к искажению, имитации, притворству и обману. В постмодерной симуляции всего этого тоже полно, но появляется и нечто действитель­но новое. Так, здесь в корне пересматривается соотношение копии и оригинала. Копия не всегда хуже, «бледнее» оригинала. Далее, нередко и на оригинал мы смотрим сквозь очки копии. В этом нам усердно помо­гают различные имиджмейкеры, пиар-технологи, костюмеры, звукоре­жиссеры и другие специалисты по сервису и инфраструктуре.

Главное же, что открыл постмодернизм в проблеме симуляции, симулякров, сводится к тому, что никакой такой естественной в смысле подлинной или образцовой (социальной) реальности нет. А значит нет, не может быть и (её) искажения. Истина теперь в том, что человек живет в знаково-символической среде, в окружении образов и подобий, «под­линных» имитаций.

Но и это ещё не все. Симулятивная гиперреальность (социальность) постмодерна представляет собой некое рассредоточенное множество. Каждый симулякр фрагментарен, частичен, живет сам по себе и ни к ка­кой упорядоченной интенсивности, или структуре, не приписан. Это — поток (потоки) сингулярностей, детерриториализированное множество, в котором нет и не может быть общей «картины мира». Каждый человек

волен собирать, как из кубиков, свою и по-своему в ней устраиваться. При этом степень всеобщности в социальном или социального прибли­жается к нулю.

Когда-то К. Ясперс, характеризуя западный мир, писал: «Движущие силы беспредельной динамики Запада вырастают из «исключений», прорывающих здесь всеобщее»¹¹⁶. С тех пор (а это 1948 год — время выхода цитируемой работы: «Истоки истории и её цель») динамики ста­ло ещё больше, ну а исключения (из общих «правил игры») просто пошли лавиной. У многих возникает ощущение всеобщей неразберихи, хаоса, бедлама. Да и только ли это ощущение?

Как овладеть процессом, который уже «пошел», как поставить под контроль человеческого разума и воли неуправляемо раскручивающу­юся ситуацию? — такова, похоже, современная повестка истории. Ко­нечно, не до конца исчерпан интегрирующий потенциал уже существую­щей (все ещё существующей) ценностно-нормативной системы. К тому же её можно и нужно совершенствовать. Но, быть может, есть какие-то «метафизические» ограничения и пределы? Или человеческая произ­вольность уже никак не связана с «чувством реальности», непременно полагающим какие-то границы? Впрочем, перед постмодернизмом с его тотальной негарантированностью всего и вся ставить такие вопро­сы некорректно — не по адресу, так сказать. Остается надеяться на саму жизнь. Может, она вывернется и на этот раз. Очень хотелось бы верить.

Для постмодернистского ризоматического дискурса весьма харак­терен термин «flexibility» (лат. flexibilis). Настолько характерен, что час­то сам «постмодернизм» идет не иначе как с прилагательным «flexible» (flexible postmodernism, flexible postmodernity)¹¹⁷. Односложно перевес­ти его на русский язык нельзя — в нем неповторимо сплавлены следу­ющие семантические фрагменты: «способный сгибаться без разрыва», «не жесткий», «пластичный», «гибкий», «вариативный», «легко адаптиру­емый», «приспосабливаемый к изменениям», «поддающийся влиянию и убеждению», «податливый», «выполнимый». Лучше поэтому его так и оставить калькой: «флексибильность», «флексибильный». Оставить для чего? Для характеристики всей постмодерной реальности-социальнос­ти как флексибильной.

Самая репрезентативная черта флексибильной социальности — постоянное индуцирование изменений и достаточно эффективное при­способление к ним. Постмодернизм и постмодерн не могут жить без их умножения, или пролиферации, если выражаться на узкопрофессио­нальном языке. Скорость и плотность этих изменений раскручивают ма­