376 См.: Костюк к. Н. Православный фундаментализм // Политические исследования. 2000. № 5.

В координатах современности фундаментализм приобретает от­тенок оппозиционности, возвещающий о возврате к традиции; в кон­тексте политической и экономической глобализации фундаментализм рассматривается как антитеза либерализму; в культурном срезе фун­даментализм так или иначе противостоит мультикультурализму, комму-нитаризму и транскультуре. В общении любого уровня фундаментализм противостоит полилогу как монолог, а в социальном плане, в своей ра­дикальной альтернативе, он может противостоять гражданскому обще­ству в качестве экстремизма, насилия и «индивидуализированной вой­ны». На личностном же уровне фундаментализм ведет не к конкуренции идентичностей, а к их непримиримой вражде.

Для обоснования практического преобразования мира фундамен­талисты используют существующий уже много веков манихейский принцип различения добра и зла. В результате возникает черно-белый образ мира, в котором все, что не является добром, есть зло. Все со­временные социально-политические формы — демократия, концепция прав человека, правовое государство, рыночная экономика, граждан­ское общество — отвергаются как созданные для того, чтобы разрушить «истинное» общество.

По мнению ряда ученых, те основания, которые защищает фундамен­тализм, коренятся не только и не столько в религиозной, ценностной и вообще культурной сфере, сколько в архаически-биологической природе и архетипах человека. Это в определенной степени сближает его с иными течениями, использующими ценности родовой морали и отвергающими либеральные ценности, — коммунистической или националистической идеологиями. Фундаментализм борется против освобождения личности из-под власти рода и общности, ограничивая или даже полностью отвер­гая свободу совести и религии, развитие частной собственности, ослаб­ление власти семьи. Он не допускает открытость социальной общности (контакты и заимствования из чужих культур, экуменизм и глобализацию) и считает опасным для неё институциональное развитие и инновации (реформы, прогресс, демократию). Смысл общественной жизни фунда­менталисты склонны интерпретировать, используя традиционные родо­вые категории. Социальные представления фундаменталистов основы­ваются на архаичном представлении, сводящем социум к порядку рода и семьи. Эта редукция проявляется в политической терминологии фунда­ментализма, в которой современные политические понятия заменяются традиционными категориями власти, авторитета, доминирования. Хотя фундаментализм имеет много проявлений, его источник — в возмущении современной «безбожной моральной развращенностью и распущеннос­тью». К. Н. Костюк, в частности, приходит к выводу, что «здесь мы вынуж­дены признать этическую правоту фундаментализма и трагизм модерна. Более того, в определенной степени моральный фундаментализм неиз­

бежен и необходим»³⁷⁷. Однако на деле «моральный фундаментализм» все явственнее подменяется политическим фундаментализмом, отвер­гая моральную автономию индивида как таковую.

Фундаментализм в пространстве плюрализма

Следует отметить, что в культуре постмодерна все более ощутим вы­зов именно незападных обществ, которые вписываются в современные западные парадигмы на свой особый манер, заставляя все более серьёз­но задумываться о сущности таких понятий, как плюрализм, мультикульту-рализм, транскультура, различие и отличие и, как следствие, демократия и свобода, фундаментализм и постмодернизм. Представляется, что этот вызов носит во многом транскультурный характер, реализуясь на пере­сечениях территорий, в своеобразных «моно»- и «плюро-анклавах» поли­культурных пространств. Основа транскультурности, сформировавшаяся на волне транснациональных экономических пространств, институцио­нальных кризисов современности, мощнейших миграций и переселений народов, универсализма рынка и коммуникационного пространства, бес­спорно, есть плод глобальных процессов. В полной мере открывшейся привилегией жить на транскультурных пересечениях воспользовались те, кто по разным мотивам — и экономическим, и сугубо личным — активно искал новую «землю обетованную» на других благополучных территориях в целях избавления от нищеты, социальной и личностной бесперспектив­ности, тоталитаризма или авторитаризма власти.

Но «транспространства» создали ещё одну «привилегию» и для фун­даментализма: быть невидимым. Многие задаются, например, сегодня вопросом о том, что же такое Аль-Каида? Почему этот заклятый враг аме­риканского неолиберализма появляется вновь и вновь подобно «многого­ловой гидре»? Это структура, сетевая организация или штаб? Возможно, Аль-Каида есть и то, и другое, и третье, но самое главное заключается в том, что Аль-Каида стала образом, брендом. Бренд Аль-Каиды призывает действовать во имя некоего Всемирного Халифата (своеобразного вирту­ального антипода мистического западного Грааля). Бренд активизирует рассредоточенные в пространстве поликультурного общества идентич­ности, которые своими действиями реагируют на призыв, борются против «отступников», вербуют новый «голубоглазый ислам» и готовят теракты. Бренд способен работать в транскультурном пространстве и без организа­ции. Идентичностей, ориентированных на этот бренд, не особо интересует

³⁷⁷ См.: Костюк К. Н. Православный фундаментализм <http://www.nationalism.org/ library/science/religion/kostyuk/kostyuk-socis-2000.htm> (17 ноября, 2007).

вопрос — кем и как он построен; актуализируется сама направленность бренда. Следует отметить, что актуализация бренда происходит посто­янно. Лидеры фундаменталистской направленности как бы стимулируют США к традиционной организованной борьбе с «невидимым» врагом, за­зывают противника в свечение бренда. «Зачем, — говорят они, — посылать в Ирак 20 ООО тысяч солдат. Пошлите всю американскую армию!».

Похоже, именно Восток бросает сегодня транскультурный вызов за­падной консервативной монокультуре, активно формируя на Западе по­ликультурное общество на свой манер, порой вопреки мультикультурным проектам «ассимиляции без интеграции». Представить восточный мир как некое инобытие, или другую реальность, выходящую за пределы или находящуюся по ту сторону современных глобальных проблем, практи­чески невозможно. Более того, пожалуй, и саму глобализацию со всеми присущими ей противоречиями и коллизиями трудно осознать сегодня вне сложнейшего контекста отношений с Востоком и незападным миром в целом, бесконечно умножающим культурное разнообразие и создаю­щим плюралистический мир культурных различий и отличий, которые становятся предметом многочисленных теоретических дискурсов.

Уроки свершившейся более двух десятилетий назад исламской рево­люции в Иране и произошедший вслед за этим сдвиг иранского общества к фундаментализму, похоже, никого и ничему не научили. Запад упорно строит вселенский «универсум различий», полагаясь на свою политиче­скую интуицию и считая, что макроэкономические показатели есть по­казатели его исторического реванша. Восток, как и прежде, скептичес­ки смотрит на предлагаемые ему ценностные альтернативы в контексте судьбы Запада, предуготованной ему белой женщиной, отказывающей­ся иметь детей. Но характерно, что Восток смотрит на Запад уже не со стороны, а изнутри самого Запада, на котором «прецедент» плюрализма стал делом его рук. Характерно, что среди американцев крепнет ощуще­ние, что страна распадается на этнические группы³⁷⁸, а общество стано­вится все более гетерогенным и плюралистичным. Французы, немцы, англичане, голландцы все отчетливее видят островки и острова другой, неевропейской культуры на европейской земле. Жители этих островов-анклавов то демонстрируют отличие от местных «аборигенов», повязывая на голову, к примеру, платки в качестве знаков отличия, то объединяются с местными «аборигенами» в общей радости по поводу освобождения из плена двух итальянских заложниц. Эффекты «общности-отличия» носят все более эмоциональный характер. Толерантную культуру Нидерландов в мгновение ока сметают массовые поджоги мечетей; аплодисменты ту­рецкому режиссеру в Барселоне соседствуют с молчаливым несогласи­ем огромного числа европейцев по поводу принятия Турции в ЕС.

См.: Бьюкенен Патрик Дж. Смерть Запада. М., 2003. С. 16.

Согласно логике либерализма, наиболее активно и воинственно внедряющего демократические ценности в современный противоречи­вый и неоднородный мир, «различие» есть политически регулируемое явление, развивающееся лишь в свободном обществе. Логика социо­культурных трансформаций и поликультурных взаимодействий, с точ­ки зрения либерализма, может быть представлена в мультикультурной политике, нашедшей свое наиболее яркое воплощение в американском мультикультурализме с его тенденцией к «интеграции без ассимиля­ции». Очевидно, что логика фундаментализма выстраивается как анти­теза понимаемому на либеральный манер политически регулируемому различию. Но если «непримиримый либерализм» атакует чужие тер­ритории в поисках радикальных фундаменталистов и террористов, то «радикальный фундаментализм» зачастую вполне комфортно чувствует себя в плюралистическом пространстве ненавистного ему либерально­го мира. Для понимания дискурса фундаментализма проблема культи­вирования «отличия» идентичностей становится ключевой.

Проблема коммуникации в поликультурном обществе раскрывается через взаимосвязи, взаимоотношения, контакты субъектов культурных различий — Врага, Чужого и Другого³⁷⁹, в том числе и соседствующих друг с другом, а также процессы институциональных диффузий, связанных с взаимопроникновением культурных различий друг в друга. Динамика взаимодействий современных субъектов поликультурного общества пре­одолевает границы социальных пространств, вторгаясь в иные социаль­ные мономиры, территории, и при отсутствии толерантности и уважения к «инородцам» чревата конфликтами и взаимным уничтожением. Социо­культурная адаптация зависит от контактов с местным населением. Им­мигрант всегда ощущает свою «инаковость» и второсортность. Чем больше трудностей на пути адаптации, тем сильнее у него чувство отчужденности и, соответственно, — влияние на него общинной психологии.

В конце концов, такое положение, не говоря уже о дискриминации, которой подвергаются иммигранты в сфере трудовых отношений, за­ставляет их чувствовать себя подлинно чужими. Это усиливает спло­ченность этнической диаспоры и, в известной степени, её самоизо­ляцию. Даже после многолетнего пребывания в принимающей стране иммигранты зачастую имеют относительно мало контактов с местным населением. Таким образом, сдерживается процесс культурного взаи­модействия между диаспорой и обществом страны-реципиента и соци­альная инкорпорация иммигрантов. ...В атмосфере скрытого, а нередко и явного недоброжелательства у иммигрантов развивается комплекс неполноценности и чувство ущемленности. Это — почва, в которой зре­