39. Символика романа Уайлда «Портрет Дориана Грея».

Символы в романе: портрет, книга Гюисманса «Наоборот», различные вещи, которые коллекционирует Дориан. Вся символика романа, так или иначе, связана с искусством. Завязка романа связана с портретом: Разговор с лордом Генри заставляет Дориана Грея задуматься о быстротечности красоты, и, глядя на свой портрет герой восклицает: «Если бы портрет, менялся, а я мог всегда оставаться таким, как сейчас!». Портрет – символ искусства, символ его неподвластности времени, превосходства над жизнью, в которой все преходящее. В заброшенном углу хранится когда-то написанный Бэзилом портрет Дориана Грея; в то время как герой сохраняет свою красоту, на портрете отражаются пугающие следы его недостойной жизни. В конце романа, Дориан бросается на портрет с ножом и начинает его кромсать. (с) «С портрета смотрела его душа и призывала его к ответу». Финал романа – сцена открывающаяся перед слугами Дориана: «Войдя в комнату, они увидели на стене великолепный портрет своего хозяина во всем блеске его дивной молодости и красоты. А на полу с ножом в груди лежал мертвый человек во фраке. Лицо у него было морщинистое, увядшее, отталкивающее. И только по кольцам на руках слуги узнали, кто это». Мысль о том, что жизнь может быть губительна для искусства, иллюстрирует судьба Сибилы Вэйн. Она прекрасно играла, творила на сцене, пока ею не овладела любовь к Дориану. Реальные чувства оказались сильнее образов, созданных искусством, затмили их. Книга, которую дарит Дориану Лорд Генри: подразумевается «Наоборот» Гюисманса (1884) - книга о человеке, решившим испытать самые изощренные наслаждения. После чтения книги Дориан «все сильнее влюбляется в свою красоту и  с большим наслаждением наблюдает разложение своей души»; (о книге: «казалось, тяжёлый запах курений поднимался от её страниц и дурманил мозг»). После он обвинит во всех своих грехах эту книгу. Дориан никогда не признает своих ошибок, сваливает все на книгу, на Бэзила и т.д. «Вещи-символы». Дориан собирает драгоценности, антиквариат, носит модную одежду. Таким образом, он смотрит на мир сквозь искусство. Он даже собирает религиозную одежду, хотя сам неверующий – только потому, что она представляет для него интерес как искусство. Для героев романа искусство имеет превосходство над жизнью. Пример: Генри о самоубийстве Сибилы: «Как бы я плакал, если бы прочел о ее смерти в каком-нибудь романе».

40. Роль парадокса в творчестве Уайлда: «Портрет Дориана Грея», «Идеальный муж» и др. Идеальный муж

1895

Краткое содержание комедии.

Читается за 5–10 мин.

оригинал — за 60−90 мин.

Действие пьесы разво­ра­чи­ва­ется на протя­жении суток в Лондоне, в особ­няке супру­же­ской четы Чилтернов и на квар­тире лорда Горинга, в начале 1890-х гг.

Званый вечер в вось­ми­угольном зале особ­няка баро­нета сэра Роберта Чилтерна, зани­ма­ю­щего ответ­ственный пост това­рища мини­стра иностранных дел, — один из самых изыс­канных аттрак­ци­онов вели­ко­свет­ского Лондона. Отто­ченный вкус образ­цовой супру­же­ской пары сказы­ва­ется во всем — от картин Буше и Коро на стенах до внеш­него облика хозяев дома и гостей. Такова хозяйка дома, двадца­ти­летняя Гертруда — «тип строгой клас­си­че­ской красоты», юная сестра сэра Роберта Мейбл — «совер­шенный образчик англий­ской женской красоты, бело-розовой, как цвет яблони». Под стать им и миссис Чивли — «произ­ве­дение искус­ства, но со следами слишком многих школ». Харак­те­ризуя персо­нажей силь­ного пола, драма­тург тоже не упус­кает случая заме­тить, что пожилой сановник, отец лорда Горинга лорд Кавершем «напо­ми­нает портрет кисти Лоуренса», а говоря о самом сэре Роберте — доба­вить, что «Ван Дейк не отка­зался бы напи­сать его портрет».

Внимание свет­ской знати привле­кает новое лицо: в обще­стве пожилой добро­душной леди Маркби на вечер прибы­вает некая м-с Чивли. Кто-то из дипло­матов встречал её пять лет назад в Вене или в Берлине; а леди Чилтерн вспо­ми­нает, что некогда они учились в одной школе...

Впрочем, ново­при­бывшая не настроена на носталь­ги­че­ские грезы. С мужской реши­тель­но­стью она прово­ци­рует знаком­ство с сэром Робертом, упоминая общего знако­мого по Вене — некоего барона Арнгейма. Услышав это имя, сэр Роберт вздра­ги­вает, но имити­рует вежливый интерес.

Чуждая мягко­телой сенти­мен­таль­ности, она выкла­ды­вает карты на стол. Влия­тельный в поли­ти­че­ских кругах сэр Роберт гото­вится высту­пить в парла­менте с речью, посвя­щенной очередной «афере века» — стро­и­тель­ству Арген­тин­ского канала, грозя­щему превра­титься в такое же гран­ди­озное наду­ва­тель­ство, как Панам­ский. Между тем она и стоящие за ней лица вложили немалые капи­талы в эту мошен­ни­че­скую акцию, и в их инте­ресах, чтобы она была поддер­жана офици­аль­ными кругами Лондона. Сэр Роберт, не веря своим ушам, в него­до­вании отка­зы­ва­ется, но, когда она мимо­ходом упоми­нает о некоем письме, имею­щемся в её распо­ря­жении и подпи­санном его именем, нехотя согла­ша­ется.

Пред­сто­ящая речь сэра Роберта стано­вится пред­метом обсуж­дения между ним и пове­ренной во все его дела Гертрудой. С давних пор прези­ра­ющая м-с Чивли (ту некогда выгнали из школы за воров­ство) , леди Чилтерн требует, чтобы её муж пись­менно уведомил наглую шанта­жистку об отказе поддер­жать жуль­ни­че­ский проект. Зная, что собствен­ными руками подпи­сы­вает свой смертный приговор, тот усту­пает.

Пове­ренным своего далеко не безупреч­ного прошлого сэр Роберт делает давнего друга лорда Горинга, сочув­ству­ю­щего, всепо­ни­ма­ю­щего, снис­хо­ди­тель­ного и не на шутку увле­чен­ного младшей сестрой баро­нета Мейбл. Восем­на­дцать лет назад, будучи секре­тарем лорда Рэдли и не обладая никаким капи­талом, кроме родо­вого имени, Роберт изве­стил бирже­вого спеку­лянта о гото­вя­щейся скупке акций Суэц­кого канала; тот нажил миллион, а соучаст­нику выделил суще­ственный процент, каковой и положил начало имуще­ствен­ному преуспе­янию тепе­реш­него това­рища мини­стра. И эта-то позорная тайна с минуты на минуту может стать досто­я­нием обще­ствен­ности и, что самое страшное, буквально бого­тво­рящей мужа леди Чилтерн.

Так и проис­ходит: не застав сэра Роберта, разъ­яренная м-с Чивли бросает в лицо Гертруде чудо­вищное обви­нение, повторяя свой ульти­матум. Та буквально раздав­лена: геро­и­че­ский ореол мужа в её глазах меркнет. Возвра­тив­шийся сэр Роберт ничего не отри­цает, в свою очередь с горечью опол­чаясь на извечный женский идеа­лизм, побуж­да­ющий слабый пол творить себе ложных кумиров.

Скуча­ющий наедине со своим дворецким лорд Горинг («Видите ли, Фиппс, немодно то, что носят другие. А модно то, что носишь ты сам») полу­чает записку леди Чилтерн: «Верю. Хочу видеть. Приду. Гертруда». Он взвол­нован; однако вместо молодой женщины, как обычно некстати, в библио­теке его роскошной квар­тиры появ­ля­ется его сановный отец. Вопло­щение британ­ского здра­вого смысла, лорд Кавершем выго­ва­ри­вает сыну за безбрачие и безделье; лорд Горинг просит дворец­кого немед­ленно прово­дить ожида­емую даму к себе в кабинет. Последняя действи­тельно вскоре появ­ля­ется; но образ­цовый денди не ведает, что вопреки ожида­ниям его одарила визитом м-с Чивли.

Питавшая к нему в былые годы сенти­мен­тальную слабость «деловая женщина» (одно время они были даже помолв­лены, но помолвка тотчас расстро­и­лась) пред­ла­гает давнему возлюб­лен­ному начать все сначала. Больше того: она готова пожерт­во­вать компро­ме­ти­ру­ющим сэра Роберта письмом ради возоб­нов­ленной привя­зан­ности. Но верный своим пред­став­ле­ниям о чести (и джентль­мен­ской свободе) лорд Горинг отвер­гает её притя­зания. Вместо этого он подлав­ли­вает гостью на давнем пороке: нака­нуне вечером на приеме ему броси­лась в глаза поте­рянная кем-то брошь. Обро­нила её м-с Чивли, но в алмазной змейке, которую можно носить и как браслет (что самой м-с Чивли неве­домо), он узнал вещь, пода­ренную им десять лет назад вели­ко­свет­ской кузине и позднее кем-то укра­денную. Теперь, борясь с шанта­жисткой её же оружием, он замы­кает браслет на запястье м-с Чивли, угрожая вызвать полицию. Боясь разоб­ла­чения, она вынуж­дена расстаться с компро­ме­ти­ру­ющим сэра Роберта свиде­тель­ством, но в отместку выкра­ды­вает лежащее на углу стола письмо Гертруды Чилтерн. Бессильная разру­шить поли­ти­че­скую карьеру баро­нета, она испол­нена реши­мости разру­шить его семейное благо­по­лучие.

Спустя несколько часов явив­шийся с визитом в дом Чилтернов лорд Горинг узнает, что громовая речь против «арген­тин­ского проекта», произ­не­сенная сэром Робертом в парла­менте, принесла ему крупные поли­ти­че­ские диви­денды. По пору­чению премьер-мини­стра здесь же появ­ля­ется лорд Кавершем, упол­но­мо­ченный пред­ло­жить блестя­щему оратору порт­фель мини­стра. Скоро появ­ля­ется и он сам — со злопо­лучным письмом в руках, которое передал ему секре­тарь. Однако страхи зата­ивших дыхание Гертруды и лорда Горинга тщетны: сэр Роберт усмотрел в письме Гертруды лишь моральную поддержку горячо любимой жены...

Польщенный пред­ло­же­нием премьер-мини­стра, под давле­нием той же Гертруды он сначала отка­зы­ва­ется, заявляя, что его поли­ти­че­ская карьера завер­шена. Однако лорду Горингу (осчаст­лив­лен­ному к этому моменту согла­сием Мейбл связать себя с ним узами брака) в конце концов удается убедить непре­клонную макси­ма­листку, что уход с поли­ти­че­ского поприща станет закатом всего суще­ство­вания для его друга, не мысля­щего себя вне шумных обще­ственных баталий. Немного поко­ле­бав­шись, она согла­ша­ется — попутно призна­ваясь мужу, что попавшее к нему письмо было на самом деле адре­со­вано лорду Горингу. Тот с легко­стью прощает жене мимо­летную слабость духа.

Рыцар­ская дуэль встречных вели­ко­душии завер­ша­ется проро­че­ством пожи­лого лорда Кавер­шема: «Чилтерн <...> поздравляю вас. И если Англия не пойдет прахом и не попадет в руки ради­калов, вы еще когда-нибудь будете премьером»,

Добавление – начало см. билет Нади Жуковой. «Портрет Дориана Грея». Парадоксальные суждения лорда Генри: • «В наш век только бесполезные вещи необходимы человеку»; • «Только два сорта людей по настоящему интересны – те, кто знает о жизни все, и те, кто ничего о ней не знает»; • «Женщины – прекрасные актрисы, но у них нет никакого артистического пути»; • «Стать зрителем собственной жизни – это значит уберечь себя от земных страданий». Дориан понимает сущность лорда Уоттона, он признает то, что тот «слишком большой умник, чтобы его можно было полюбить». Он так отзывается о его образе жизни: «Гарри днем занят тем, чтобы говорит невозможные вещи, но вечером творит невероятные вещи». Дориан не в силах вырваться из под влияния Гарри, так как лорд остроумно оправдывает все пороки, любое зло. Цепь трагических событий в романе можно считать реализацией аморальной-парадоксальной философией лорда Генри. «Идеальный муж». Парадоксальные высказывания лорда Горинга: • «Я вовсе не романтик. Для этого я слишком молод. Предоставляю романтизм старшему поколению»; • «Ничто так не старит, как счастье»; • «Когда слушаешь, то можешь поддаться чужой аргументации, а человек, которого можно убедить, безрассуден»; • «Любовь к себе – это начало длинного романа, продолжающегося всю жизнь». Полемизировать с Уайльдом можно, лишь установив в его парадоксальных бросках систему. Уайльд стремился «стать зрителем собственной жизни» в том смысле, как было высказано это пожелание одним из героев романа «Портрет Дориана Грея». «Избавиться от страданий» - такова цель подобной отстраненности. Иначе говоря, писатель хотел силой таланта вырваться из бренной жизненной оболочки и, уместив «все бытие – в эпиграмму», преодолеть притяжение низменных забот существования. Точнее, таково было желание героя романа – красавца-юноши Дориана Грея. Таким образом, жизнь как бы должна сделаться свободным экспериментом: испытать все или что угодно и вместе с тем остаться неизменным. Экспериментирование жизнью, своего рода театральный взгляд на реальность – характерная черта декаданса: органические силы подорваны, в естественных чувствах – усталость. «Почему я страдаю не так сильно, как хотел бы? Неужели у меня нет сердца?» - ответы на эти вопросы, которые ставит себе Дориан Грей и вместе с ним Уайльд, оба пытаются найти с помощью интенсивного и изысканного экспериментирования. Однако результатом рискованных опытов оказывается еще большая отстраненность, все усугубляется поза, подменяя собой на каждом шагу естественность чувств и положений. Игра в чувства  так же, как и подчеркнутое предпочтение формы перед содержанием, до известной степени – поза. В ней – протест против рутины и ремесленничества, против натурализма, творческого убожества и беспомощности. Уайльд утверждал, что художник только тогда выполняет свою задачу, когда он – художник, проще говоря, когда все, что ни попадает на страницы его произведений, оказывается объектом творческого преображения, контроля, переработки. Лишь тот реальный опыт, что стал материалом творчества, живет в произведении искусства. В этой мере протест и даже поза Уайльда были оправданы, ибо натуралисты в противоположность ему провозглашали бессилие творческой фантазии перед выразительностью реальных явлений. Против бедствия ползучей «достоверности» был направлен броский парадокс Уайльда «Художник творит жизнь». Однако этот парадокс был резко направлен и против реализма, оправдывал субъективизм, ничем не ограниченный произвол художника, обосновывал культ аморальности. Рассуждения Уайльда оказывались крайней формой выражения декаданса и отправной точкой в развитии формализма. С известного момента поза Уайльда становится сущностью писателя как писателя-декадента. Поиск живописности он подменял созданием искусственных моделей, которая ему служила натурой. Роман «Портрет Д.Г.»  делает подобный промах особенно заметным: тут и дорогие ткани, и редкостные безделушки, небывалые цветы, пение птиц и пр., а между тем все это скучно и тускло. «Портрет Д.Г.» - роман-символ. Жестокой по отношению к Дориану Грею иронией Уайльд утверждает торжество творчества над убожеством реальности (когда Дориан умирает, он становится старым, уродливым, портрет - наоборот). В «Портрете Дориана Грея» (1891) Уайльд воплотил свою концепцию человека, который ни добр, ни зол — в его душе и ад, и рай. Бэзил Холлуорд и Генри Уоттон — это двуликое зло, которое приходит к Дориану, растлевая его как личность. Мышление у У. приобретает характер эстетической игры, выливаясь в форму отточенных афоризмов, поражающих парадоксов, оксюморонов. Главную ценность получает не истинность мысли, а острота ее выражения, игра слов, преизбыток образности, побочных смыслов, к-рый свойственен его афоризмам. Если в иных случаях парадоксы У. имеют целью показать противоречие между внешней и внутренней стороной изображаемой им лицемерной великосветской среды, то часто их назначение — показать антиномичность нашего рассудка, условность и относительность наших понятий, ненадежность нашего знания.