На что настраивает эпиграф?

Прежде всего, эпиграф (фрагмент поэмы В.А. Жуковского «Светлана») задает стремительный темп. Он подхватывает заявленную в названии «метельную» тему и настраивает на романтический лад. Динамизм создается стремительностью движения, запечатленного в первой строке («Кони мчатся по буграм») и подхваченного и усиленного обилием последующих глагольных конструкций («топчут^* снег глубокий», «снег валит клоками», «черный вран, свистя крылом, вьется», «вещий стон гласит печаль», «кони ... смотрят», «вздымая гривы») и безглагольных, но выражающих движение лексических единиц («Вдруг метелица кругом», «кони торопливы»). При этом интенсивность движения, напряженная подвижность всей картины имеет не однонаправленный, линейный, а вихревой, смятенный характер. Первоначальное целеустремленное одоление пространства («Кони мчатся по буграм») вскоре дезориентировано появлением божьего храма «в сторонке», затем прервано, смято, сбито с курса «метелицей», неожиданно комкающей пространство («вдруг метелица кругом») и застилающей путь («снег валит клоками»); и, в конце концов, стремительное целенаправленное движение переходит в тревожное ожидание неведомого, предчувствие беды («Черный вран, свистя крылом, Вьется над санями; Вещий стон гласит печаль») и напряженную устремленность навстречу этому неведомому («Кони торопливы Чутко смотрят в темну даль, Воздымая гривы»). Судьбоносная значимость происходящего подчеркнута образом божьего храма – знака не только пространственного, но и жизненного пути, ибо с ним неразрывно связаны главные события человеческой жизни – рождение, бракосочетание и ее неизбежный конец – смерть.

Таким образом, эпиграф подтверждает драматические упования читателя, порожденные названием, задает энергичный тон, создает тревожное настроение и обещает романтическое развитие сюжета.

Как соотносятся между собой эпиграф и начало рассказа?

Соотношение это, пожалуй, точнее всего определить как резкую смену планов, при которой содержательный сдвиг сопровождается кардинальным изменением стиля и интонации повествования.

Вместо романтической приподнятости и таинственности – эпическое спокойствие и достоверность. Вместо взволнованного и напряженного настоящего времени – уравновешенное и размеренное прошедшее. Вместо условно-символических знаков бытия (божий храм, метелица, темна даль) – пространственно-временная конкретика: «В конце 1811 года», «в своем поместье Ненарадове». Вместо ожидаемого романтического героя – никак на эту роль не подходящий «добрый Гаврила Гаврилович Р**», который «славился во всей округе гостеприимством и радушием». Наконец, вместо интригующей завязки – однообразная обыденность, рутинное барское существование: «соседи поминутно ездили к нему поесть, попить, поиграть» в карты и поглазеть на богатую невесту.

Вряд ли можно согласиться с критиком, который утверждает, что «“Метель” начата как повесть мрачная, с трагическими возможностями, но едва ощутимая авторская ирония сопровождает рассказ»¹. «Метель» начата очень обыденно, спокойно, что являет собой демонстративный контраст с эпиграфом. Что же касается авторской иронии, то, поначалу действительно едва ощутимая, она уже со второго абзаца становится господствующей интонацией первого эпизода и настоятельно подсказывает необходимость постановки следующего вопроса: