Психологическая опора

Политика идентичности имеет два достойных внимания преимущества.

• Во-первых, она закладывает фундамент для внутренних конфликтов и гражданских войн, обостряя всевозможные межобщинные трения. Даже если эти трения не заходят так далеко, чтобы выраженные в военные действия, благодаря им ярко выраженные группы постоянно яростно сосредоточиваются друг на друге, а не на актерах, реально играющих на мировой сцене, которые становятся практически невидимыми.

• Во-вторых, она блокирует солидарность и делает оппозицию рекомендуемым нами стратегиям в высшей степени проблематичной, поскольку делает создание широких национальных или интернациональных фронтов и союзов трудным, если не невозможным, а также не давая людям заняться реальной политикой.

БИЧИ

Введение

Сокращение населения при завоеваниях, войнах, из-за голода или болезней отнюдь не является чем-то новым. Трудность заключается в том, чтобы сохранить достигнутый результат. В процессе развертывания последующей аргументации и изложения конкретных предложений рассмотрим как превентивные, так и корректировочные стратегии сокращения населения (ССН). Главной задачей превентивных ССН является снижение уровня рождаемости, а корректировочных ССН — повышение уровня смертности.

Хотя последствия корректировочных стратегий (увеличение смертности) могут быть более или менее заметными, мы подчеркиваем, что не должно казаться, что за ними стоит какой-либо конкретный субъект, если только таковым не считать судьбу и многообразные недостатки самих жертв. Традиционные бичи, что некогда сдерживали размножение населения: война, голод, мор и землетрясения, — по-прежнему в нашем распоряжении, и на помощь им сегодня пришли более современные феномены, такие как наркотики, свирепствующая преступность и отравленная окружающая среда. Землетрясения и другие форс-мажорные обстоятельства, как-то повлиять на которые выше человеческих сил, рассматриваться не будут. Если они происходят, их следует рассматривать как бонусы, но рассчитывать на них нельзя. Что же касается «исторических» бичей: завоеваний, войн, голода и мора, — то лучшим экспертом по этой проблематике остается св. Иоанн Богослов, чье апокалиптическое видение по-прежнему пламенеет на страницах «Откровения», заключительной книги Библии.

Именно потому, что Иоанн не мог обвинить никого конкретно в неистовстве этих бичей, он превратил их в метафоры и персонифицировал в виде своих Всадников. (Действительно, что у завоевания есть субъект. Вы можете идентифицировать злодея и, если это принесет вам хоть какую-то пользу, знать, что режет вас монгол или маоист.)

ВСАДНИКА АПОКАЛИПСИСА: СОВРЕМЕННЫЙ ОБЗОР

Завоевания

Первый Всадник Апокалипсиса «выходит... чтобы победить». Его конь — белый, и он имеет лук, подобно парфянам, соперникам Империи и ужасу Римского мира, мастерам посылать через плечо знаменитые «парфянские стрелы». Господство над другими остается важным компонентом любой стратегии сокращения населения. Однако его уже больше нельзя осуществлять римскими или парфянскими методами прямого завоевания, оккупации и imperium. Практическая польза завоевания, которое в своем самом последнем обличии называлось колонизацией, подошла к концу своего пути, потому что завоеванные территории и колонизованные народы больше не имеют никакой практической или материальной ценности.

Хотя в свое время для завоевателей или колонизаторов и было важно обеспечивать существование этих народов путем импорта продовольствия, дополняющего неустойчивое местное производство, а также способствуя развитию здравоохранения, сейчас это уже не так. Вот уже два десятилетия требуется меньшее количество работников, которые обладают при этом большей квалификацией. Возникающее в результате избыточное — по сравнению с требованием мировой экономики — население является не просто дорогостоящим для системы, но и несовместимым с традиционными методами политического и социального контроля.

Именно поэтому уже подчеркивалась необходимость нетрадиционного завоевания через идеологическое формирование мнений, этическую трансформацию и создание новой культурной гегемонии в смысле Грамши. Мы также уже обращали внимание на косвенные методы господства посредством усиленного механизма реструктуризации, радикального ослабления государства и конституирования сильной (хотя и диффузной) и никому не подотчетной международной исполнительной власти, работающей в тесном сотрудничестве с транснациональными корпорациями. Дабы уменьшить сопротивление завоевателям нынешних дней, также призывается поддержать политику идентичности и разжигания этнических и других межобщинных трений.

Везде, где существуют все еще полезные территории и локализованные виды деятельности, должно доминировать косвенное завоевание, а владычество должно оставаться невидимым.

Зверства — это глупо. Покоренные должны быть не в состоянии понять организацию и методы своих владык и неспособны мобилизоваться против них. Завоевателя, который действует на большом отдалении от завоеванных, невозможно сделать объектом ни публичной критики, ни подрывных действий, ни прямого нападения.

Фуко проводил различие между суверенитетом и «биовластью». Характерная черта первого — это его способность дисциплинировать, контролировать и, если нужно, расправляться с отдельными индивидуумами. Объектом второй является население в целом. «Биополитика» имеет дело не с отдельными, узнаваемыми людьми, имеющими имена и лица, но с прогнозами, статистическими данными и глобальными мерами, применяемыми к их совокупности. Таким образом, она пытается не исцелить болезни или продлить жизнь Петра, Павла или Марии, но повысить среднюю продолжительность жизни. С этой целью она принимает широкий спектр гигиенических норм; она пытается создать стимулы для здорового образа жизни и избежания несчастных случаев. Эти меры направлены на статистический объект, именуемый населением, а не на индивидуумов, из которых он состоит.

Переход от господства суверенитета к господству биовласти произошел, согласно Фуко, в начале XIX века и может быть проиллюстрирован различиями в отношении к смерти. В более ранний период индивидуальная смерть ритуализировалась, с ней был связан церемониал, в котором участвовала вся семья и часто вся группа (клан, гильдия, двор и т. д.). При биополитическом режиме смерть становится в высшей степени частным делом, чем-то одиноким, почти постыдным, табу. Раньше смерть маркировала собой момент, когда индивидуум переставал быть подданным мирского суверена и становился объектом Божьего суда. Биовласть вообще не интересует смерть: она занимается только смертностью.

Технологии, используемые этими двумя типами правления, а также предпочитаемые ими институты, также различны. Действие суверена имело своим объектом индивидуальное тело, делая его дисциплинированным, покорным, полезным. Биовласть концентрирует внимание не на отдельном теле, но на человеческой массе, пытаясь сократить вероятность различных несчастий, которые могут затронуть жизнь в целом. Суверенитет использует институты типа школы, больницы, казармы и фабрики; биовласть нуждается в огромных бюрократических аппаратах для администрирования социального обеспечения и выплат пенсий, для проведения в жизнь правил по безопасности и гигиене. Рождение сопровождается медицинским присмотром, детям по закону делаются прививки, муниципальное жилье возводится в соответствии с утвержденными стандартами и т. д.

Сколь бы полезным ни было проводимое Фуко разграничение, большинство теперешних институтов по-прежнему лежат где-то между суверенитетом и биовластью. Медицина и больницы занимаются как здоровьем отдельных людей, так и «политикой тела». Корпорациям по-прежнему необходимо осуществлять надзор над индивидуальными телами своих работников, но они уже не делают это, применяя старые критерии Генри Форда — бесперебойность работы и предсказуемость, которые гарантировали бы эффективность при работе на конвейере. Форд был истинным «сувереном», и его методы включали вторжение социальных работников в частную жизнь рабочих в поисках их вредных привычек и неудовлетворительных условий в доме, которые делали бы их недостойными полной зарплаты в 5 долларов в день.

Современные принципы организации корпораций требуют от работников менее безвольного, более гибкого тела. Некоторые корпорации открыто признают эту нужду, организуя для своих кадров соответствующие тренинги и курсы переподготовки.

Успех в эпоху стремительных изменений и беспрецедентной конкуренции потребует, чтобы люди умели «отказываться от старых моделей и типов поведения... скачком преодолевать трудные переходные периоды и упорно работать над новыми начинаниями». Работникам нужно научиться приспосабливаться к миру, который уже больше не является монолитным, иерархическим и бюрократическим, но изменчив, текуч и гибок.

Мир сейчас входит в совершенно новую фазу и что пришло время сделать шаг вперед по сравнению с разграничением, проведенным Фуко в середине 1970-х годов. Сдвиг в сторону власти третьего типа, лежащей по ту сторону и суверенитета, и биовласти стал насущной необходимостью. На первый взгляд может показаться, что инициатива здесь находится в руках корпораций; на самом же деле центральной здесь является подотчетность индивидуума самому себе.

При новом режиме люди на уровне отдельного индивидуума должны брать на себя ответственность за свои собственные тела, обретать суверенитет над ними и поистине их «завоевывать», если они надеются выжить и преуспеть. Если их тело, разум и дух не гибки, то такими людьми можно пренебречь, и мир очень скоро заставит их понять эту истину.

В социальной сфере объект биовласти должен быть определен по-новому и, так сказать, вывернут наизнанку. Власть будет продолжать заниматься скорее населением, чем персонами. Но по мере того как институциональная власть будет постепенно терять свой национальный характер и тяготеть в сторону интернациональной сферы, объектом биовласти будет становиться не национальное население, воспринимаемое как объект ответственности государства, но население в самом общем смысле, тотальная совокупность жителей планеты.

Отныне предметом забот биовласти и биополитики должна стать не жизнеспособность, но смертность, они должны поощрять не воспроизводство, но сокращение, стремиться не к увеличению, но к уменьшению жизни. Эта задача является исторической, философской, даже метафизической по своему масштабу. Ментальность, которая господствует на Западе в течение двух столетий, должна быть подвергнута трансформации; она должна стать противоположностью, вывернуться наизнанку. Она должна понимать и приветствовать необходимость смерти и стремиться предотвратить жизнь.

Война

Второй Всадник скачет на огненно-рыжем коне, и дан ему большой меч; он ведет за собой войска. В Апокалипсисе ему дана власть «взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга». На протяжении почти всей истории в войнах сражались солдаты и убивали солдат. Но в ее современном обличии, особенно в нашем бурном столетии, война уничтожает гораздо больше гражданских лиц, чем солдат. Только на протяжении 1990-х годов по самым консервативным оценкам под перекрестный огонь почти в сотню военных конфликтов попало 6 миллионов мирных жителей.

И в современном мире, наряду с болезнями и голодом, междоусобные войны представляют собой весьма многообещающую стратегию сокращения населения. Использование внешней силы для того, чтобы «убивать их», следует рассматривать только в качестве последнего средства. Сегодня у нас нет никакой возможности подражать Чингисхану, а тем более сравняться с ним, и нам не следовало бы и пытаться, даже если бы такая возможность была.

ССН не должна применяться на Севере — разве только в тщательно выбранных его регионах. Естественным образом три четверти всех инвестиций и большинство производственных мощностей мира сосредоточены в богатых странах. Разжигание войны в этих зажиточных регионах было бы контрпродуктивно и потребовало бы непропорционально высокого расхода политических и материальных ресурсов.

Несмотря на отдельные архаичные исключения вроде Боснии или Косово, перспектива войны между европейскими странами или внутри этих стран — или даже между Западной Европой и Россией — стала почти столь же немыслимой, как и война между США и Канадой. Но война отнюдь не является устаревшим явлением на Юге или в новых мусульманских республиках бывшего Советского Союза. В этих краях она по-прежнему может служить для «подрезания буйно растущего рода людского».

Для того чтобы сделать так, «чтобы убивали друг друга», требуется как психологическое, так и физическое оружие. Политика идентичности служит катализатором насилия; она также уменьшает чувство солидарности с жертвами этого насилия. Они становятся совершенно чуждыми, как бы имеющими иную сущность, чем «ты» и «я». Дискриминация и угнетение, направленные против определенных групп, укрепляют их ощущение собственной идентичности, и по этой причине их следует осторожно поощрять. Чувство, что тебя сделали жертвой, ведет к тому, что ты избираешь собственных жертв.

Не следует также пренебрегать сравнительно недавно возникшей силой, которую можно назвать «email-шовинистами», «шовинистами денежных переводов» или «шовинистами из диаспоры». Эмигрантские группы часто располагают более значительными материальными ресурсами, чем их бывшие соотечественники. Эмигранты могут также испытывать чувство вины из-за того, что не находятся в гуще националистической или религиозной драки «дома», и компенсируют его, подстрекая к экстремистским стратегиям с безопасного расстояния. Этот феномен затрагивает все диаспоры, начиная с американских евреев и палестинцев, канадских хорватов, тамильских «тигров»-эмигрантов и заканчивая проживающими в Европе исламскими фундаменталистами. Всех их стоит поощрять, пока их деятельность строго ограничивается рамками их бывшей родины и пока они не вмешиваются в политику приютивших их стран.

О каких бы группах не шла речь, находятся ли они дома или за границей, нужно все время увеличивать ставки. Нужно, чтобы все ясно понимали, что не каждый может воспользоваться благами того или иного ресурса, проекта или инвестиции. В бедном мире, где и будет развертываться большинство рекомендуемых стратегий, может с хорошим эффектом быть использовано поддержание «развития» и «проектов развития» в традиционном понимании.

Люди, которых выжили со своих мест строительством больших плотин или в результате разрушения их ресурсной базы и окружающей среды промышленностью, доходят до отчаяния и превращаются в отличных рекрутов для шовинистических, фундаменталистских, националистических или религиозных лидеров. Как только они обнаружили и осознали свою отдельную «идентичность», их можно стравливать с другими группами.

Большинство тех, кто ранее был сельским жителем, в конце концов, окажутся в городских трущобах. Само перенаселение, которое влечет за собой переполнение городов, является еще одним стимулом к раздорам. Многообещающие условия для конфликтов (а также для голода и болезней, которые будут рассмотрены далее) существуют во многих крупных городах третьего мира, где можно реализовать модели «Бейрута», «Алжира» или «Коломбо» с этнической или религиозной подоплекой.

Хотя исследования показывают, что разжигание войны – это сложный процесс, потому что ни одна война не происходит по какой-либо одной причине, можно установить определенную ярко выраженную последовательность причин. Списки, приводимые Международным институтом исследования проблем мира в Осло (PRIO), показывают, что 1990-е года изобиловали вооруженными конфликтами (98 с января 1990 года по декабрь 1996 года); и подавляющее большинство из них было гражданскими, а не межгосударственными войнами. Согласно PRIO, конфликты обнаруживают следующие характеристики.

• Конфликты имеют место, главным образом, в бедных странах, где основной вклад в ВВП по-прежнему вносит сельское хозяйство.

• Экологические факторы, которые чаще всего связаны с гражданскими вооруженными конфликтами, - это «деградация почвы… низкая доля пресной воды, на душу населения и высокая плотность населения», именно в таком порядке.

• Наиболее подверженными войнами политическими режимами статистически являются «полудемократические правительства».

• «Существует особо сильная корреляция между высоким внешним долгом и вероятностью гражданской войны».

• «Падение доходов от экспорта основных видов сырья тесно связано с вспышкой гражданской войны».

• Энергичное вмешательство МВФ в экономику страны на протяжении ряда лет также положительно связано со всеми формами политических и вооруженных конфликтов. «Количество проектов МВФ и высокая зависимость страны от него являются ключевыми для возникновения, как политического протеста, так и гражданских вооруженных конфликтов».

Долги продолжают расти. Цены на товары продолжают падать, поскольку экспортируемая продукция многих конкурирующих друг с другом стран попадает в один и тот же узкий диапазон создает затоваривание мирового рынка. Покупательская способность экспортируемых товаров находится свободного падения; Африка на свой нынешний доход от экспорта может приобрести лишь две трети того, что могла в 1980 году.

Растущие долги и падающие цены приводят к частичному или полному дефолту, который, в свою очередь, ведет к более жесткой зависимости от МВФ. Если вышеупомянутые причинные факторы также присутствуют, то это должно вести к новой эскалации конфликтов.

И в других бедных и многолюдных странах давно уже присутствует синдром высоких долгов и высокой зависимости, способствующий разжиганию классовой ненависти и этнических разногласий. Поскольку эти страны вносят незначительный вклад в глобальное благосостояние или не вносят никакого, именно в них нужно стремиться к «подрезанию буйно растущего рода людского».

Институты, разрабатывающие программы реструктуризации, часто на словах декларируют свою приверженность идеалам демократического управления, но демократия в значительной степени несовместима с условиями, на которых они настаивают. PRIO осторожно указывает на «полудемократичность» режима как на одну из характеристик конфликтных ситуаций. Правительствам бедных стран приходится соглашаться с дерегуляцией своих рынков и открывать их для глобальной конкуренции, одновременно пытаясь держать недовольное население под контролем. Так как уровень жизни большинства постоянно ухудшается, эти правительства имеют дело с постоянным риском насильственного свержения, не говоря уж о провале на выборах. Таким образом, они раздираются между тремя задачами: «будь демократичным», «точно выполняй рецепты МВФ» и «сохраняй власть». Этот парадокс как раз и может объяснить сильную корреляцию между полудемократичностью политического режима и возникновением гражданской войны, на что указывает PRIO.

Может ли корректировочная стратегия — война — быть реализована без политических помех? Не попытаются ли надоедливые правительства и «гуманисты» Севера блокировать ее? В отдельных изолированных случаях такое вмешательство может оставаться фактором влияния, но в целом конфликты, порожденные этнической, субнациональной или даже основанной на экологии ненавистью и соперничеством уже не вызывают слишком большого сочувствия на Севере.

Эпоха сильной политической оппозиции и широких фронтов солидарности, таких как движения против войны во Вьетнаме или в защиту Чили, Никарагуа или Южной Африки, завершилась. Препарируя для общественного мнения современные битвы бедняков, с их сбивающими с толку политическими лозунгами и кажущейся беспорядочной резней, необходимо всегда давать понять, что они происходят среди варваров и дикарей. «Цивилизованный мир» должен смотреть на эти конфликты как на что-то жалкое, инфантильное и неразрешимое. Сам Запад, таким образом, делается более сплоченным — дополнительное преимущество.

В центре реакции «цивилизованного мира» на конфликты, происходящие внутри Юга, должны тем не менее лежать гуманитарные миссии. Если покажется, что эта рекомендация противоречит нашей глобальной цели, то следует напомнить, что спасение 50 человек, лучше всего — перед объективами телекамер, может послужить удобной завесой, за которой можно истребить 50 тысяч. Эти миссии подкрепляют не только образ жертв как безнадежных слабаков, неспособных разобраться со своими собственными делами, но также и их стран как подходящих объектов такого рода мероприятий (невозможно представить себе США или Германию в качестве арены гуманитарной миссии иностранцев...).

Возможно, в будущем гуманитарные организации удастся также убедить в необходимости сотрудничества при осуществлении программ контроля над рождаемостью, стерилизации и абортов для «блага самих жертв». Важнейшей тенденцией сегодня является замена «этики солидарности» на «этику чрезвычайных ситуаций». Постколониальная жалость к втоптанным в грязь и милосердие к обездоленным (a la мать Тереза) уже почти вытеснили политику любого цвета. Символически «обездоленные» находятся в той же экзистенциальной плоскости, что и дети и умственно отсталые. Однако никто не может возражать против гуманитарной помощи и не казаться при этом абсолютно бессердечным.

ТОРГОВЛЯ ОРУЖИЕМ

Со временем окончания «холодной войны» покупки оружия в третьем мире из официальных или неофициальных источников отражают:

• потребность многих «осажденных» правительств Юга совершенствовать внутреннюю безопасность и свою способность подавлять восстания. Сейчас они перешли от тяжелых вооружений для ведения внешних боевых действий вроде танков и самолетов к менее дорогому пехотному оружию, вертолетам и снаряжению для сдерживания массовых беспорядков, которые можно использовать против собственных все более беспокойных народов;

• новую, возросшую производительность более мелких и дешевых нетрадиционных поставщиков вооружений, которые в прошлом сумели извлечь пользу из передачи технологий. Многие воюющие стороны, даже если они подпадают под официальные эмбарго, могут теперь удовлетворять большинство своих военных потребностей гораздо ближе к дому;

• впечатляющий рост черного рынка оружия и столь же поразительный спад цен, при котором АК-47, раньше стоивший порядка 100 долларов, теперь можно приобрести за 30-40 долларов в России и даже за 8-10 долларов на камбоджийском черном рынке. Цены на черных рынках в прошлом были гораздо выше, чем на рынках легальных, но сейчас это уже не так. Покупателям оружия уже не надо платить высокую мзду, чтобы их не поймали.

ИНТЕРВЕНЦИЯ

Западные правительства должны рассмотреть возможность создания и использования частных наступательных и оборонительных сил безопасности к их регулярным войскам в униформе. На протяжении истории можно было часто наблюдать такого рода силы: они назывались наемниками. Речь идет не просто о телохранителях или компаниях типа «возьми напрокат полицейского», но о реальных боевых частях. Обращение государств к частным компаниям в случае использования таких сил имело бы многочисленные преимущества.

• Эти силы давали бы выход энергии безработных, бунтарских, часто склонных к насилию молодых людей, дисциплинировали бы их и обеспечивали бы им возможность делать нечто конструктивное в социальном плане.

• Пытаться получить контракты, но и назначали бы конкурентоспособные цены за свои услуги. И в случае огромного количества нетрадиционных миссий они стоили бы гораздо меньше, чем наши нынешние раздутые и сверхвооруженные армии.

• Такие силы бы отягощены стесняющими законами и принятыми правилами ведения боевых действия, а делали бы свою работу быстро, чисто и эффективно.

• Поскольку сотрудники этих сил с самого начала осознавали бы весь риск своей хорошо оплачиваемой профессии, то жертвы среди них не привлекали бы излишнего внимания и не вызывали бы протестов общественности, как это делает сегодня смерть самого незаметного призывника.

ДЕТИ ВАРВАРОВ?

Полагается, что представление о реактивном «бэби-буме» является пережитком античных и средневековых времен или же периода Второй мировой войны и имеет мало отношения к современности. Согласно данным ООН, общий коэффициент рождаемости после конфликтов изменяется мало — разве что в сторону снижения — в столь непохожих друг на друга разоренных войной странах, как Вьетнам, Никарагуа, Иран, Ирак, Мозамбик и Южная Африка, и даже (после краткого скачка) в крайних случаях в обществах, переживших геноцид, вроде Восточного Тимора и Камбоджи. Исключение составляет Палестина, где население явно следует продиктованному политическими соображениями курсу на рождаемость. Во всех других местах конфликты и торговля оружием будут оказывать исключительно положительное воздействие с точки зрения наших целей.

Обратимся к другой стратегии сокращения населения, которая бывает и причиной и следствием военных действий: к фактору голода и недоедания.

Голод

Третий Всадник едет на вороном коне, имеет в своей руке весы, и слышен голос, говорящий: «Хиникс пшеницы за динарий, и три хиникса ячменя за динарий». Видение голода у Иоанна Богослова является неожиданно современным: и в Библии, и в сегодняшнем мире то, кому есть и кому голодать, определяется не прихотями погоды, болезнями растений или даже войнами, а политическими факторами и покупательной способностью. Когда голос выкрикивает: «Хиникс пшеницы за динарий», он знает, какова конъюнктура цен на рынке. Для тех, кто имеет власть распоряжаться ею и динарии, чтобы заплатить за нее, пища всегда легкодоступна.

Современный голод в гораздо большей степени реагирует на рыночные силы, чем на абсолютную физическую нехватку и редко поражает зажиточных людей.

Сегодня, будь то на Севере или на Юге, потребовалось бы крайне редкое сочетание обстоятельств — чудовищные неурожаи плюс коллапс торговли, вызванный войной или другим подобным несчастьем, — чтобы богатые начали страдать от недоедания, не говоря уж о голоде.

Мальтус воспринимал неспособность производства продовольствия идти вровень с воспроизведением рода людского как единственную «сдержку» неудержимой рождаемости. Полагается, что сейчас «зеленое оружие» может быть нацелено более точно, чем когда-либо ранее, но что оно не является единственным оружием в нашем распоряжении. Его следует воспринимать не изолированно, но как часть арсенала.

В зависимости от того, наблюдается ли нехватка или изобилие пищи, проанализированные выше конфликты и болезни, которые будут рассмотрены ниже, можно будет разжигать или тушить, обострять или смягчать. Всадники едут вместе, помогая друг другу топтать своих жертв.

Интеллектуальная сумятица и не имеющая отношения к реальности сентиментальность затуманивают обсуждение проблемы голода и недоедания и пронизывают собой сравнительно недавнее утопическое понятие «продовольственной безопасности». Начинать с того, что задавать вопрос — как это делают многие умники, — сможет ли в будущем «мир» произвести достаточно продовольствия для 8,10 или 12 миллиардов человек, практически бессмысленно. За соответствующую цену, если к этому будет приложено достаточно политической власти, «мир» сможет сделать почти все, что угодно.

ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Если численность населения продолжает расти, производство продовольствия имеет большую вероятность зависнуть на одной отметке или начать падать. По определению ни одна страна не имеет неограниченных запасов земли, воды, энергии, удобрений и фермеров. Сейчас даже некоторые из наиболее щедро наделенных всем этим обнаруживают, что поставленные природой пределы начинают испытывать давление.