Беседа 2 (1)
В прошлые разы мы говорили о первом члене Символа веры – о вере «во Единого Бога Отца Вседержителя, Творца неба и земли, видимым же всем и невидимым». Теперь продолжим: о вере «во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша».
Если мы посмотрим проповедь Христа, то поймем, что Христос проповедовал Самого Себя, все христианство сосредоточено в Нем, во Христе. Он есть начало, средина и конец, он краеугольный камень, Творец, Спаситель, Восстановитель всего и Судия. На языке троичного богословия применительно к трем ипостасям, Сын – это Бог Откровение, та ипостась в Боге, которая открывает Отца и являет Его Божество. Но действием Духа Святого, о чем поговорим позже.
Если все христианство сосредоточено во Христе, принципиально для нас хотя бы в какой-то части точно что-то понять и знать, чтобы не идти мимо цели. Христос – это ориентир для нашего пути в жизнь вечную, и если ориентир будет искажен, если мы водрузим перед собой ментального идола, то вся наша церковная и духовная, и нравственная жизнь может быть направлена к ложной цели.
Есть распространенное убеждение в современном гуманистическом мире, и оно нашло множество ярких выражений, например, роман Эрнест Ренан «Жизнь Иисуса», русский аналог – Лев Толстой с его Четвероевангелием. Согласно этой версии Христос – это учитель нравственности, замечательный человек, на которого равняться хорошо, даже лучше Тимура и его команды-апостолов. Но с христианской точки зрения Он хотя и человек, но в первую очередь – Бог, или старший человек. И с первых исторических шагов Церкви, начиная с апостолов, а потом и преемников они главным образом занимались тем, что изъяснялись, истолковывали о том, Кто есть Христос. Речь не о том, что апостолы сначала не знали, Кто Он такой и что постепенно только им открывалось, начиная с пятидесятницы, и далее Церковь постепенно прирастала свои знанием. Тогда получилось нечто похожее на католичество, где господствует теория догматического развития, согласно которой где-то в Священном Писании есть богооткровенные семена, посылки, а человеческий разум, сотворенный Богом, используя те силы, которые в него Бог вложил, должен эти семена взрастить, а из посылок развернуть целую догматическую систему. И согласно этой теории догматического развития апостолы меньше знали о Христе, чем в поздние времена, и что вера у апостолов была имплицитной (зачаточной).
С православной точки зрения в День пятидесятницы Церковь уже получила всю полноту знания. Знаний уже нельзя ни прибавить, ни убавить, потому что знания, которыми обладает Церковь, это не просто набор рассудочных истин, а являются даром Святого Духа, даром ведения. А этот дар всегда равен себе и не может быть больше или меньше. Церковь как община верных получила всю полноту ведения всех тайн Божиих. Но эти тайны выявляются внешнему миру не всегда и не везде и не в равном объеме или числе.
У многих отцов и даже в одной из соборных (халкидонском?) формулировок говорится, что Церковь обладает всей полнотой Истины, но об этой Истине надо благоговейно молчать. Но злоба еретиков вынуждает нас говорить о вещах неизглаголанных. Если бы еретики не искажали Истину, то и не было необходимости говорить. У Иоанна Златоуста есть более сильный пассаж: если бы мы были тем, что должны быть, т.е. настоящими христианами, исполнителями заповедей Божиих (а исполнитель заповедей может видеть Бога, стоять к Нему лицом к лицу и познавать Его тайны), тогда бы мы не нуждались бы ни в каких книжках, и даже в Евангелии, в молитвословиях. Наши сердца были бы тем алтарем и скрижалями, на которых Сам Бог начертал Свои письмена.
Протестанты на это отвечают, что вообще ничего не надо.
Но – надо, потому что мы младенцы, да еще и больны, потому и нуждаемся в опеке, подпорках, своеобразными производными от Духа Святого. Со стороны может показаться, что объем знаний Церкви увеличивается, обрастая соборными постановлениями, спорами. Но все эти тексты – свидетельства об одном и том же, о той Истине, которая не артикулирована, ее «руками не потрогать и словами не сказать». И все же есть необходимость говорить, потому что есть опасность того, что истина может быть попрана. Апостол Павел сказал: Надлежит ересям появиться. Обнаружились искусные. Придут злые пастыри, как волки в овечьей шкуре. И Христос предупреждал. И задача христиан, и в первую очередь предводителей христиан, епископов–христоблюстителей, блюсти веру. А не как в современной официальной МП епископы стали блюстителями церковных доходов, их перераспределением, или блюстителями подчиненных им людей. Они быть новыми Моисеями на пути в Царство Небесное. Земля обетованная как раз была прообразом Царства Небесного. А если блюстители не блюдут, что положено, значит, с ними что-то не то, и может быть лучше иных поискать. Но это вопрос отдельный.
И то, что отцы называли правилом веры, кратким исповеданием, в разные эпохи по букве это правило могло как-то варьироваться, уточняться, но, по сути, оно было неизменным, потому являлось словесным описанием реальности, которая несловесна, нерациональна. У одного профессора МДА, которого за догматические ереси нужно ругать, потому что он человек изобретательный, есть очень хорошее сравнение (мне многие его сравнения нравятся до сих пор). Представьте себе мир слепорожденных людей. Они живут, ничего не видят, и не предполагают, что можно что-то увидеть. А потом кто-то из них вдруг прозревает. И каким образом он может что-то им передать, если у них зрение как орган, функционально отсутствует? Правильный ответ: никак. Если у нас нет личного опыта, то любое слово будет восприниматься нами как некая абракадабра. Китайские иероглифы. Словесно передать опыт невозможно, потому что для того, чтобы опыт получить, его нужно пережить. А они не пережили. Но задача при этом стоит, и тогда он должен будет подбирать достаточно условный язык, язык символов, по аналогии, метафорический язык. И сначала то, что было названо по аналогии и метафорически, по мере появления опыта эти же самые символы станут реальными, потому что появится опыт. Некое предчувствие знания, которое идет сначала без опыта, это только лишь информация. Но ввиду того, что одно и то же настроение может быть создано посредством разных органов и разных путей – музыка, живопись, мышление, - то некое интуитивное семя истины все-таки возникает, и далее, когда он сам осуществляет движение, опираясь на этот интуитивный опыт, постепенно и сам прозревает. Но когда он прозрел и увидел реальность, как она есть, он с одной стороны, понимает, что это реальность – совершенно что-то иное, но с другой стороны эти символы стали наследием личного опыта, а не просто пустые знаки, и привели постепенно к прозрению.
Вот примерно то же самое и с богословием. Собственно богословие древние отцы называли как непосредственное ведение Бога, в том числе говорили так: Кто чисто молится, тот богослов. Т.е. он знает Бога. И богословие это не просто наука человеческая о Боге, как в латинской схоластике понимается «царица наук», «высшая наука».
А богословие – это совсем не наука, а Слова Бога, которые Он в очищенный ум подвижников посылает, а потом уж они и могут эти Слова переводить или не переводить на человеческий язык. У затворника, отшельника, например, и не стоит такая задача, чтобы что-то кому-то свидетельствовать, сама его жизнь – живое свидетельство, например, как Арсений Великий. А есть святые, которых Сам Бог подвигал на то, чтобы свидетельствовать. Но мы должны понимать, что на самом деле речь не о Словах. Взять, к примеру, споры на Соборах: Единосущный или не Единосущный. Протестанты, не понимая отцов, любят упрекать Православие, что, мол, стали философствовать, подпали под влияние эллинской греческой философии, и что пока, дескать, христианство было на библейской почве, все было нормально, а потом стали ветры чуждые влиять. Но с православной точки зрения речь была о том, что Церковь оказалась в иных культурных условиях и была вынуждена говорить с людьми иным языком. Чтобы библейский язык сохранялся, одна из особенностей исторического развития Церкви в том, что обогащаясь какими-то новыми культурными, философскими традициями для выявления того знания, которое было в Церкви изначально, Церковь никогда не отказывается (или почти не отказывается) от традиций прежних и тем более от еврейского библейского наследия. Ранжиром церковности стал как раз канон библейских книг. А в новых условиях спорили о Христе. Целью христианства является ни много ни мало становление Богом, или обожение. Золотой афоризм, который проходит через все предание: Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом. И каждая ересь проявлялась как лакмусовой бумажкой этим положением. Например, Арий. Первая крупная ересь, которая потрясла Церковь, когда она уже стала имперской, хотя процент христиан был все равно небольшой в первой половине 4 века – 10%, не больше. Император объявил себя христианином, и все чиновники, вся элита тоже стала считать себя (лицемерно ли, истинно ли) христианами. Начинаются непонятные споры, и христиане отказываются общаться и причащаться друг с другом. Императору Константину все это, конечно, не было понятно, и не его ума дело, как императора (хотя как христианина – его ума дело), и он не должен был лезть во все это – это удел епископов. Был такой Арий, с которого ересь арианства и ведет свое происхождение. Хотя Арию предшествовала давняя традиция. Арий говорил, что Бог един в абсолютном философском смысле. И в этом собственно смысле Богом является Отец. А Сын Божий, который воплотился и стал Христом, это уже не Бог в собственном смысле, а некое высшее творение. Потом появились более умеренные версии христианства, но основное в ереси арианства, что Христос, а тем более Святой Дух – это не Бог. Если посмотреть полемику главного борца с арианством на первом этапе, Афанасия Александрийского, то ее можно свести к основному главному тезису. Хотя по разным направлениям полемика велась и по частным вопросам, велись споры об истолковании цитат. Но стержень всего: Сын Божий стал человеком, чтобы человека сделать Сынами Божиими, или Бог стал человеком, чтобы человек обожился. Боговоплощение рассматривается как некий мост или связь между нетварным Божеством и тварным человечеством. А у Ария получается, что воплотился не сам Бог. А из его логики следует, что если воплотился не Бог, то связи между божественной и человеческой природой нет. И значит человек не может стать Богом. А если человек не может стать Богом, невозможно обожение, то Афанасий Александрийский в таких случаях, как и другие позднее отцы, говорил, что все христианство превращается в какой-то сон. Зачем тогда огород городить?
Когда современные христиане, в том числе именующие себя православными, говорят: Ну, это что-то такое, заоблачное, нас не касающееся, нам бы вот приличными людьми быть. Но приличным человек должен быть и без христианства. Человек – творение Божие, и всякому вменяемому человеку понятно, что нужно быть приличным. Увы, не для всех христиан понятно, что христианство к этому не сводится. Оно сводится как раз к тому, что нужно превзойти человеческое и выйти на уровень божественного. При этом речь, конечно, идет не о каком-то сверхчеловеческом смысле (ницшеанском, индуистском и т.п.), а о том, что оставаясь человеком, человек соединяется с Богом, потому что Сам Бог человека именно для этого и предназначил. Именно этого Бог от человека ждет. В том, что человек становится Богом по Благодати, никакой человеческой заслуги нет, потому что Бог так хотел. А человек только может или согласиться с этим и принять те правила игры, которые ведут к этой цели, или отказаться.