Ь) Бельи лобки и куньи мордки

но Постараемся объяснить значение бельих лобков и куньих мордок. Что такое они были: опять кожаные лоскутки, или монеты метал­лические?

Сперва о лобках. Сказано и доказано, что белые, белки, бель, ве-коши, веверицы были не что иное как aspri, asperioli, albi, blancs, Witten oder Weisspfennige, акче, bieli, bielki и проч., т.е. - белые мо­неты серебряные, именно хорошей пробы: уже мы видели доста­точные свидетельства писателей¹⁰³. Если одно название зверка (белка, векша) может служить доказательством, что монета сего рода была кожаная; то и французские бараны, львы (moutons, lions), вопреки очевидности, должно принимать уже не за металлические монеты, а за овчины я львиные кожи.

Не станем повторять, что было поводом к недоразумениям столь странным в рассуждении мнимых кожаных денег, обращавшихся будто бы в качестве монеты государственной, имевших условную ценность повсюду в России древней и даже (что всего непонятнее) в городах торговых, каковы Новгород, Псков, Смоленск, в городах, коих жители производили дела с Ригою, с Висби, с Любеком. В сих чужестранных городах обращалась своя разменная монета, именно серебряные пенязи, белые, шеляги — Pfermige, Wittenpfennige und Schillinge¹⁰⁴.

Разнообразие сих монет было весьма велико; ибо каждый из Ган­зейских городов делал свои деньги, которые обращались даже и вне Ганзы, особливо же между северными народами¹⁰'. Главною статьею вывозимых товаров из России были звериные меха, между прочим и беличьи шкуры — предмет, по тогдашним обстоятельствам требуемый и в южной Европе: в Германии, в Италии, во Франции, католическое духовенство, в те века многочисленное, имело надобность в сих шкурках, из которых тогда делались шапочки, так называемые almucia, по-польски mucety¹⁰⁶.

По грамоте Болеслава Кривоустого, некоторые деревни давали монастырю Тынецкому по четыре беличьи шкуры; городку Скаретову от Болеслава Стыдливого пожаловано исключительное право быть складочным местом для беличьих и других шкурок (asperiolos, seu alias cuticulas), с тем чтобы никто, кроме тамошних жителей, не заку­пал сего товара¹⁰⁷.

Из наших грамот, например таможенной царя Иоанна Ва­сильевича, уставной царя Феодора Иоанновича, видно, что белки и другие шкуры составляли значительную статью в торговле¹⁰⁸. Все это может служить для нас подтвердительным доказательством, что бе­личья шкура, как вещь довольно прочная, для многих нужная, и в те времена была товаром: ее принимал, кто хотел, или в обмен, или за долг, или в качестве подарка и проч. Но чтобы ничтожный лоскуток шкурки, маленькая кожица от головки маленького зверка, от белки был представительным знаком ценности — сего (да не оскорбятся поч­тенные тени историков наших!) допустить невозможно, особливо же всмотревшись в грамоты и в летописи с надлежащей точки, сделав наблюдения свои над внешними фактами и сообразив достоверное с сомнительным, истинное с ложным.

В Новгородской летописи, напечатанной в Продолжении Древней Российской Вивлиофики, сказано под 6918 (1410) годом: «тогожь лета начата» (т.е. новгородцы) «торговати промежи себе лобцы и гроши

358

359

литовскими и артуги немецкими, а куны отложиша». В других, из­вестных нам по творению историографа¹⁰⁹, старых списках выражено несколько иначе: «начата торговати белками, лобци и гроши литов­скими» и проч. Оставим своевольные разнословия и прибавления наших летописей; вот главное: чем торговать стали новгородцы, от­ложив куны? Что такое ловцы или лобци?

«Невероятно, - пишет Карамзин, - чтобы новогородцы, отменив куны, вместо их употребляли действительные лобки белъи», (так в новейших списках) «которые, подобно кунам, также не имели ника­кой существенной цены. Лобками названы, здесь не любские ли пфе-нинги, вместе с артугами ходившие тогда в Ливонии?» Мысль счаст­ливая! Как жаль, что богатое зерно сие не пустило ростка на возделы­ваемой ниве! При благопромыслительном надзоре такого делателя, каким был знаменитый бытописатель, оно произрастило бы в отече­ственной истории нашей цветы неувядаемые, скажу лучше, принесло бы плоды бессмертные для душ, алчущих истины исторической. Точ­но любки, любские пфенинги! Внимательный взгляд на торговлю

„ 110/-

ганзеиских городов и на их монетное дело тотчас убедит каждого в справедливости сей догадки.

Нельзя впрочем сказать, чтобы новгородцы совсем отложили ку­ны, ибо подлая монета сия довольно часто является в грамотах гораз­до позже; однако ж дело весьма сбыточное, что народ купечествую­щий желал иметь у себя и монету белую, монету хорошего качества. Естественно предпочитал он черным кунам пенязи белые, какими были тогда и литовские гроши, - смело говорим так вопреки покой­ному историографу, который написал, что «новогородское правитель­ство отменило их» (кожаные деньги) «уже в 1410 году, заменив оные медными грошами литовскими и шведскими ортугами»¹¹¹.

Польша начала знать гроши из чистого серебра, именно праж­ские, при короле Венцеславе (около 1300 г.). Литва, бывшая в разных сношениях с Новгородом, в самое время упомянутой перемены мо­нет, уже имела свои гроши и притом хорошей пробы: Владислав Ягеллон документом 1411 года обязывался уплатить долг Алек­сандру, господарю молдавскому, или рублями, или грошами¹¹². Хо­рошее качество грошей сих оказывается тем, что ими рассчитывались вместо рублей, т.е. слитков серебра чистого, клейменого. Тогда мед­ных грошей еще не бывало: даже в 1523 году краковские золотых дел мастера скупали обращавшиеся в Польше гроши литовские. Грош литовский делился на десять денариев, называемых пенязьками, так-

же серебряных; они-то на Волыни (1598 г.) и на Подлясьи (1616 г.) были известны под именем белых (bialych).

Вообще литовские серебряные гроши славились хорошим качест­вом своего металла: в продолжение двух столетий, XV и XVI, их считалось в рубле ровно по сто. Трудолюбивый Чацкий, описав моне­ты польские, литовские, и показав отношение между ними и ценность их в разные века на особой таблице, предложил и самые изображения оных в книге, на которую столь часто мы ссылаемся здесь, в приме­чаниях под страницами.

Немецкие артуги едва ли не прибавлены летописцем по собст­венному произволу. Действительно, в Швеции была в свое время монета битая, известная под именем ортуга (в Дании была она только числительною); но должно знать, во-первых, что до сделанных Кар­лом Кнутсоном распоряжений¹¹³ монеты в разных провинциях Шве­ции не имели определенного качества и веса; во-вторых, именно в эпоху, о которой теперь мы рассуждаем, король Эрих VII, пустивши в оборот медные деньги, принуждал своих и чужих принимать оные вместо серебряных. Угрожавшее зло отвратила королева Филиппа; в отсутствие супруга своего она сносилась с Любеком, с другими горо­дами, и заключила договор с ними в рассуждении цены и качества монеты. Два раза только появлялась в Швеции монета подлая, и то на самое короткое время: при упомянутом выше Эрихе и при Христи­ане II. Вообще же там употребительны были деньги белые -Wittenperming, Albus, в противоположность черным Swartenpenning, Swarta gutar; последние, бывшие в ходу на острове Готланде, обраща­лись только в Остерготландии.

Итак ясно, что немецкие, т.е. шведские ортуги (если только лето­писец не хотел прикрасить ими своего рассказа), была монета сереб­ряная, а отнюдь не медная, какою являются они в Истории государ­ства Российского¹¹*. Следственно летописец повествует нам, что в 1410 году новгородцы начали торговать между собою посредством серебряных денег хорошего качества, любских, литовских и (допустим) шведских, отменив куны, монету черную с примесью большого количества меди и потому дурного качества.

Пускай бы уже старинные переписчики (в одно и то же время бывшие и сочинителями) в простоте души искажали смысл своего подлинника¹¹⁵; но всего удивительнее, что находишь странности, ни с чем несообразные, в писаниях мужей, известных в свете ученостью и полезными трудами своими, у авторов, бывших наставниками наши-

360

ми и даже теперь еще простирающих к нам руку помощи на сбивчи­вом пути разысканий.

Не странно ли, что белъи лобки и куньи мордки нашли себе приют даже у Стриттера¹¹⁶, и что знаменитый Миллер в Истории своей о Новгороде со всею важностью переводит места летописей: лобки белъи превращает в шкурки, а куньи мордки в морды! Можно бы по­думать, что последний ввел в заблуждение и всех других, писавших на немецком языке о России, авторов, которые от доброго сердца поверили сей чудовищной системе. Но еще Герберштейн допускал не только лобки и мордки, но даже ушки беличьи в качестве монеты (proboscide et auriculis aspreolorum ... utebantur)!

И наши грамотеи обрадовались ушкам сим, как средству растол­ковать значение полушки, которая, если верить им, была в виде мяг­кой рухляди не что другое, как половина ушка, следственно самая крошечная монета! И басням верили охотно - охотнее нежели истине, обыкновенно простой, не для всякого заманчивой, требующей от наблюдателя своего уже известной опытности и смысла, неомрачен­ного предрассудком. Подобную нелепость находим в Арндтовой Хро­нике, где Нейштадт, человек впрочем бывалый, живший в Ливонии и знавший новгородские дела, как очевидец XVI века, рассказывает о первоначальной торговле с ливонами (ливью): он повествует, якобы люди сии принимали беличьи ушки- с серебряными гвоздками, кото­рые и назывались у них нагатами, а у немцев орами¹¹⁷.

Покажем происхождение басни: нагагп, на языке эстонских чу­хонцев значит звериные меха^п%, которыми везде на севере дорожили; ногат или ногата, явившись уже в качестве монеты, соответствовала старинной шведской оре, содержавшей в себе три ортуга и бывшей осьмою частью марки. По-шведски иге значит монету, о которой здесь идет дело, а ига— ухо. Немецкие грамотеи видели сходство между шведским ога и своим Ohr; некоторым из них могли быть еще известны и книжные предания об ушках белок и других животных. Имея такой запас исторических известий, чего нельзя было рассказы­вать о первоначальной торговле немцев с ливью? Вот и вызываются на кукольной театр истории беличьи ушки и с воткнутыми в них се­ребряными гвоздиками, точно как и французские, кожаные деньги, небывалые, века Людовика IX. Мера благоразумная: без балласта подобная монета разлетелась бы при легком дуновении ветра!

Переходим к куньим мордкам. Сказано выше, что кунами или ку­ницами в старину, до введения денег металлических, вносима была

362

подать различного наименования. Мы видели, что куница была сва­дебная, выводная, мировая¹'⁹; знаем, что был и особый класс жите­лей, которые назывались куничниками и чернокунцами очевидно по роду подати, некогда платимой ими¹²⁰. В подтверждение сей истины ссылаемся теперь на одно место в летописи Никоновской, кажется, неиспорченное, где самая земля измеряется куницами: к числу волос­тей, взятых великим князем Иоанном у новгородцев, принадлежала Лерос; «а в ней Н (50) куниц и две»¹²¹.

В старинных документах наших сохранилась память и о том, что в некоторых случаях надлежало расплачиваться именно куницами: таким образом, по грамоте великого князя Василья Дмитриевича (находящейся в числе известных под именем двинских) соперники, учинившие драку на пиру, и помирившиеся уже вышедши из шумной беседы, обязаны были дать наместникам по кунице шерстью .

Как бы то ни было, но прежде нами сказано и если не оболь­щаемся мечтою, доказано, что куны, вообще почитаемые кожаными деньгами - когда говорится о них, как о представительном знаке цен­ности и когда ведется им счет на гривны — были металлическими монетами; теперь остается только исследовать и удостовериться, какую роль в счету денежном представляет кунья мордка, что значит она и откуда взялась.

Следующие выписки покажут нам и происхождение мордок, и то, что есть общего между ними и кунами. В Истории государства Рос­сийского читаем (Т. I, стр. 247): «...Славяне российские ценили сперва вещи не монетами, а шкурами зверей, куниц и белок: слово куны оз­начало деньги. Скоро неудобность носить с собою целые шкуры для купли, подала мысль заменить оные мордками и другими лоскутка­ми, куньими и бельими. Надобно думать, что правительство клеймило их, и что граждане сначала обменивали в казне сии лоскутки на це­лые кожи».

Напомним читателю, что все сказанное здесь у историографа от­носится ко временам не только Владимира Святого, но и к протек­шим задолго до сего великого князя, хотя о мордках ниже слуху не могло быть в России прежде XIII века.

Продолжаем выписывать (там же): «...Мордки или куны долгое время оставались еще в употреблении». Далее (Т. I, прим. 524): «Имя мордки происходит от морды животного». Изображая состояние Рос­сии до 1462 года, историограф повествует (Т. V, стр. 398): «Наконец мы столько имели серебра, что могли отменить мордки или куны, древние наши ассигнации, бывшие не менее пяти сот лет в обраще-

363

нии, и весьма полезные для успехов промышленности за недостатком в металлах».

Многими, еще и до Карамзина, сии несчастные мордки признаны были за морды, сам Шлецер, написавший Историю Севера, с первы­ми в то время знатоками своего дела участвовавший в сочинении необъятной Всемирной Истории - сам Шлецер, приводя места из летописей о мордках, называет ихмордами^пз\

Постараемся угадать причину заблуждения, в которое впадали мужи, знаменитые ученостью и заслугами. Слово caput, голова, бу­дучи употреблено или с именем животного, или отдельно, значило иногда самое животное, иногда его шкуру. Таким образом слова бе­зыменного архидиакона гнезненского nigro argento et pelliculis de capitibus aspeholinis, значат: (малые гроши серебряные вошли в Польшу при короле Венцеславе, а прежде торговали) черным се­ребром и шкурками беличьими¹²⁴.

Таким же образом в напечатанном у Дрейера известном договоре между Ганзою и Новгородом плата назначается лодочникам: то VIII capita martatorum; то вместо масла, III capita martatorum¹²⁵. Шлецер переводит capita так же как и Сарторий.

Но, во-первых: Сарторий, много лет изучавший историю городов торговых, не мог не понимать, что кожаные деньги, необеспеченные никаким поручительством надежным, в глазах торговца имеют оди-накую цену со всеми негодными лоскутками, выбрасываемыми вон из избы вместе с сором, и он вразумляет при слове шкура, что сим лю­бимым товаром тогда расплачивались; ибо, говорит он, до пятнадца­того столетия очень редка была там (в западной части новгородской области) мелкая монета¹²⁶— следственно Сарторий по крайней мере здесь разумел, под capita martatorum, куньи шкуры с шерстью, не морду, а целую куницу.

Во-вторых: если тот же отличный писатель далее, во втором томе прежнего издания, увлекаясь единственно свидетельством Миллера и следуя ему, допускает употребление кожаных лоскутков, за недостат­ком металлической монеты для размену, и то в одном лишь Новгоро­де¹²⁷; если в новом сочинении своем о Ганзе, которое издано Лаппен-бергом, capita martatorum переводит он куньими мордками (Marderkopfe¹²⁸ oder Marderschnautzen): зато уже Сарторий не скрыва­ет своего недоумения касательно существа, ценности и взаимного отношения просто кун, кун марками и голов куньих; задает себе раз­ные вопросы и чистосердечно признается, что ему не известно ни одно удовлетворительное сочинение (не исключая даже и мест в Ис-

mopuu Карамзина) о русских кожаных деньгах, и что предмет сей требует нового разыскания, которое должно быть предоставлено русским ученым. Он желает, чтобы при новом исследовании не были упущены из виду письменные памятники старины, заключающиеся во втором томе последнего его сочинения. С благодарностью пользуем­ся советом знаменитого мужа, по крайней мере сколько то нужно для нашего предмета.

В лаппенберговом издании помещены в хронологическом по­рядке чрезвычайно важные документы ганзейские: одни делаются известными свету в первый раз; другие вновь изданы, если прежде они были напечатаны или неисправно, или с пропусками; в рассуж­дении прочих предложено только содержание каждого, с указанием где отыскать их можно.

Между сими документами есть и касающиеся до городов русских; так называемые Skra, или постановления для ганзейского гостиного двора в Новгороде от 13 и 14 столетий, договоры и грамоты: все на­писано или на немецком языке (старинном), или на латинском. В числе сих памятников находится и договор, выше упомянутый нами, или справедливее проект договора, каким признан он от самого Сар-тория, от Карамзина и от других ученых. Здесь-то, и единственно здесь, несколько раз встречаются capita martatorum, под которыми, решительно говорю, сочинители проекта разумели не головки или мордки куньи, а именно шкурки сего животного.

Вот мои доказательства.

1-е. Capita martatorum в проекте назначаются счетом, а не на мар­ки, и ни в одном из прочих документов Ганзы, как на латинском язы­ке, так и на немецком, их уже более не находим.

2-е. В проекте плата весовщику от капи назначается то же шкур­ками (recipiet ponderator IX schin de cap.); ибо schin есть именно шкурка и едва ли не беличья.

3-е. В постановлениях (Skra) для немецкого гостиного двора в Новгброде в уплату идет также и balch, a balch, по свидетельству самого Сартория¹²⁹ значит: шкура.

4-е. В проекте и в постановлениях (Skra) уплаты по штрафам, по­шлинам и разным удовлетворениям назначаются марками и полумар­ками как серебра, так и кун, ферджгами^т и просто кунами (cunas, cunen, kunen, kuniri), которых, после всего выше сказанного, нет на-(обности принимать за лоскутки, и которые значили единственно юдячую металлическую монету.

364

365

5-е. Если в том же проекте находим, что уплаты назначаются и полотенцами, и окороками, и хлебом (печеным), и маслом¹³¹: то нам единственно заключить остается, что немцы предлагают готовность свою платить за услуги не только монетою, но еще шкурками и даже съестными припасами. И какую значительность могли тут иметь одни головки от шкурок, или мордки?

Как упомянутая выше эстонская нагота дала повод к наиме­нованию монеты металлической, ногаты, известной в наших и в ли­вонских документах; как лапландское слово рага (шкуры) перешло к финнам, в значении денег¹³²: таким образом куньи шнуры дали повод к наименованию кунами ходячей мелкой металлической монеты. Время сокрыло от нас любопытную эпоху сего превращения шкурки в монету, равно как и многих других перемен и превращений, имев­ших продолжительные следствия; но тем не менее достоверно собы­тие, когда признаки очевидны.

Названия зверка, куницы и куны, на славянских наречиях везде сходны между собою¹³³; на славянской же земле в латинском доку­менте XIII века, являются сипае вместе с asperioli, которых постигла одинакая судьба превращения. Не подлежит никакому сомнению, что немцы называли кунами уже монету, а не шкуру кунью, не Marder, тем более, что грамотным из них могли быть памятны древние куны или хунны салических франков¹³⁴, некогда заключавшие в себе из­вестное количество солидов и денариев, налагаемых судебным приго­вором на виновного.

Откуда же взялась мордка, и при том, еще кунья мордка! В самом деле, Martis, Marder, морда- имеют сходство между собою не по звукам только, но и по значению: где голова (caput, kopf), там и мор­да. Ничего нет мудреного, что новгородцы и псковитяне стали назы­вать металлические куны мордками, когда немцы в документах своих называли их нашим именем - cunae, kunen.

Куны (от Marder) ходили в новгородской земле едва ли не во все время государствования великого князя Иоанна Васильевича; ибо в грамоте сего монарха, пожалованной некоторым жителям Старой Русы, тонникам или рыболовам, следовательно уже после покорения Новагорода, упоминается о кунах¹³⁵. В Литве находим их, как сказано выше, даже в шестнадцатом веке, вероятно в качестве такой-то пода­ти: «десять кун с пашни радомские от всякого збожя». Мордка (также от Marder) встречается не столь часто, как синоним ее, куна; зато уже век мордки был продолжительнее. Сперва находим ее в баснословной грамоте новгородского князя Всеволода, принадлежащей будто бы

366

началу XII века¹³⁶: здесь счет денежный идет на гривны серебра, на гривны кун и на мордки, воск взвешивается берковскими, а перец гривенками.

Изобретатель грамоты, не современный предмету своего вымыс­ла, стало быть видел какую-то разность между кунами и мордками, не знал он того только, что обе последние не могли быть известны в качестве монеты, прежде нежели немцы сделались соседями новго­родцев - намек изобретателям! Мордку встречаем во Псковской ле­тописи под 6915 (1407) годом¹³⁷, и в одной из Двинских грамот, где (1437 г.) новоторжским черноборцам повелевается давать «писцу княжу мордка с сохи»¹³⁸.

Показание о мордках заключим известием, что они ходили в С.Петербургской губернии при Петре Великом: в 1716 году наря­жаемы были на работу в Мызу Сарскую из дворцовых волостей плотники с покормежными деньгами, которые сбирались с дворов, не пославших работника, с каждого двора по три алтына, по полтре-тьи деньги с мордкою¹³⁹. Почтенный сочинитель статьи, из которой заимствуем любопытное известие, весьма благоразумно тут же ука­зывает на полушку, а не на кожаную монету, какою готовы провоз­гласить мордку dilettanti кожаной нумизматики.

«Если куны и мордки, - возразят нам, - были металлическими монетами, а не кожаными; то куда же они девались? Под какими названиями хранятся они в минц-кабинетах»?

Ответствуем. И куны и мордки ходили в качестве монеты мелкой, разменной, так же как и белые пенязи; разница в том только, что по­следние равны были ценностью и весом серебру чистому, то есть гривна белых пенязей ходила наравне с гривною серебра чистого. Совсем другое отношение к чистому серебру имела монета черная . Само собой разумеется, что ходячая монета чистая везде предпочита­лась подлой, по мере большего ее достоинства перед последнею. Везде желали, чтобы серебро хорошего качества было представите­лем вещей ценных, даже и самых малых: но не везде могли иметь потребное количество сего металла, прибавим, и корыстолюбие было причиною тому, что серебро входило в обращение с большею или меньшею примесью меди. Вот чем совершенно объясняется для нас и неодинакое содержание гривны кун к гривне серебра¹*¹; а отнюдь не тем, будто бы кожаные лоскутки сами собою дешевели.

Что куны считались на гривны, дивиться нечему: в серебре была гривна весом, а в пенязях была она же числительная. Не одни мы, но и жители других стран Европы находились в затруднительном поло-

367

жении от изменяемости ходячих мелких монет в цене против серебра чистого.

Опять повторим вопрос: где теперь искать наших кун и мордок? -В минц-кабинетах дорожат монетами известного достоинства, хоро­шо сбереженными, которые имеют на себе признаки места и времени; прочее - до чрезвычайности разнообразные шиллинги и пфеннинги подлого качества - исчезло: перелито, или растерялось. В нумизмати­ческих книгах однако же можно видеть изображения шиллингов и пфеннингов, даже брактеатов. Что же касается до нашей мелкой мо­неты, то не зная, где найти куны, можем указать на медные пула, нов­городские, тверские, кишинские, московские, разной величины, с разными фигурами на них и надписями¹⁴². Бытие сих монет простира­ется в историческую даль до XIV века, и между ними есть пуло твер­ское с изображением на одной стороне бычьей морды с рогами. Не они ли назывались у нас мордками и даже кунами¹⁴³?

В царствование Алексея Михайловича внезапная перемена в мо­нетной системе была причиною бедственных последствий. Чтобы помочь расстройству финансов и крайнему недостатку в деньгах, выдумано самое несчастное средство: была выпущена, вместо преж­ней серебряной, медная мелкая монета, одинаковой величины и в одной цене с первою. Что же вышло? Серебро исчезло, вещи вздоро­жали; медь, насильно удерживаемая на степени ценности, для кото­рой не предназначена по своему качеству, падала с большею или меньшею быстротою; становилась дешевле в пять раз, в десять, в

144

пятнадцать; наконец дошло до того, что сими медными монетами пятьдесят рублей счетных равнялись одному серебряному.

Село Коломенское было позорищем буйства разъяренной черни, а казнь и ссылка - возмездием для мятежников. Движение сей монеты сделалось невозможным; тогда признано за необходимое приступить к другим мерам: в 1663 году медные деньги были изъяты из обраще­ния и вместо их введены по прежнему серебряные¹⁴⁵.

Вникнувши в дело, весьма легко понять можно, почему в про­должение почти сорока лишь не было выпущено медных денег. Ока­залось новое неудобство: за недостатком мелкой разменной монеты в разных местах пересекали серебряные копейки надвое и натрое; в украинских городах ходили медные чехи польские и севского дела^14ь, а в Калуге и в других городах каких-то введены были «кожаные и иные жеребья» разумеется, без воли правительства; ибо именно для отвращения сего беспорядка император Петр Великий указом 11 мар­та 1700 года повелел делать медные денежки, полушки¹⁴⁷ и полу-

368

полушки^ш, «чтоб в городах, за умалением серебряных денежек, копе­ек не секли и кожаными и иными жеребьями не торговали». Таким образом явились мелкие монеты, украшенные государственным гер­бом царства, с титлом великого своего учредителя и уже с годом, как следует монете, хотя малой своим значением, но представительнице потребностей в стране, озаряемой лучами гения - преобразователя.

Предоставляю другим угадать, если нужны какие-либо догадки при очевидности: не полуполушка ли ходила под именем мордки в окрестностях С.-Петербурга во второе десятилетие бытия северной нашей столицы, и каким образом так долго, до начала 18-го века, сохранилось, даже в деловых бумагах, имя монеты - которая, скажем в последний раз, столько же была кожаная как черные куны Волын­ской летописи около 1256 года¹⁴⁹ и всякие другие куны. Не знаем, какую дань мог взять Даниил с полудиких ятвягов; но то верно, что творец или продолжатель летописи здесь разумел отнюдь не кожа­ные лоскутки, не лобки, и не мордки.

Если же куны олеговы, Владимировы, ярославовы летописей на­ших были не лоскутки; если они в те времена даже не могли быть и металлическими монетами: то какие выведем из того заключения?.. Для спокойствия некоторых любителей кожаной нумизматики конеч­но было бы лучше не разрушать чудовищной системы, издавна гос­подствующей в нашей истории. Но заронившаяся искра не погаснет... Так! «мы стоим на праге неожиданных перемен в понятиях наших о ходе происшествий на Севере, начиная с IX века. Наступит время, когда удивляться будем тому, что с упорством и так долго оставались во мгле предубеждений, почти невероятных. Утешимся же, если мысль сия может показаться неприятною для самолюбия нашего! Пример перед глазами: таковы ли ныне первые века Рима, какими представлялись они взорам ученых до Нибура?»¹⁵⁰.