А) Куны и белки

Басня о кожаных деньгах, якобы государственной монете, с дав­них времен владела умами писателей, чужих и наших, и мы вслед за ними, точно как бы околдованные каким-нибудь безжалостным чаро­деем, толковали о кожаных лоскутках, о белъих лобках, о куньих мордках. К счастью, не кому было шутить над нами. Не важность авторская заграждала уста критике и не почтительность к именам славным заставляла насмешников безмолвствовать: все блуждали во мраке, и весьма-весьма немногим из археологов являлся огонек путе­водительный, мгновенно исчезавший на горизонте исследований исторических. Я назову сих мужей почтенных, которым приходило на мысль счастливое сомнение: еще два шага вперед- справка с Дю-канжем, с Нарушевичем или с Чацким, внимательный взгляд на ход монетной системы в средние века, несколько верных соображений — и мы давно уже находились бы вне очарованного круга.

Г. Круг, сочинитель любопытной и поучительной книжки о древ­них русских монетах, осмелился значение слова резан объяснять предположением нарезанных кусков серебра, которые могли быть в употреблении у руссов³⁶. О кожаных деньгах у него ни слова. По­чтенному археологу оставалось бы еще допустить обрезывание клей­меного серебра, как делалось в Германии с брактеатами³⁷; а для ну­мизматической роскоши можно бы вспомнить и о бывшем в старину обычае резать, обрезывать и уменьшать мелкую монету — обычай, существование коего доказывается отчасти Историей Ганзейского союза^ъ%, доказывается попадающимися экземплярами монет старин­ных, также словами Никоновской летописи³⁹ и, наконец, указом Пет­ра Великого⁴⁰.

Другой археолог, скромным трудолюбием своим стяжавший пра­во на признательность нашу, в свою чреду заплатил дань господ­ствующему предрассудку; но, блуждая в лабиринте мнений, он попа­дал на тропу, которою, при путеводстве благонадежных пособий, можно было дойти до истины. «Весьма вероятно предполагать мож­но, - написал покойный Успенский, - что упоминаемые в летописях наших, например бельи лобки и куньи мордки, суть не части сих звер­ков вещественные, как многие сие утверждают, почитая оные, якобы по неимению вещественной или действительной металлической мо­неты, за настоящие или подлинные лобки и мордки, но звания особых и ценою различных монет, с изображением оных частей или самых зверков в малом виде, а потому хотя монеты сии были и металличе-

347

ские, но или удерживали старинное название, или именованы так по находившимся на них изображениям»⁴¹.

Успенский следующим обстоятельством ободрен был открыть читающей публике свою догадку: покойный Рижский, бывший ректо­ром Харьковского университета, уверял его, что сам видел серебря­ную монету с надписью: ногата. «Ежели сие справедливо, — продол­жает сочинитель Опыта повествования о древностях русских, — то несомненно предполагать можно, что были у нас металлические мо­неты и под именами кун, векошей или вевериц и пр.». Справедливо, что старинные русские монеты действительно встречаются с похо­жими на то надписями. Однако ж ногата, или ногата, имеет другое происхождение.

Добрый немец, по имени Нейштадт, впрочем свидетель слишком запоздалый, рассказывает, якобы в Ливонии ходили беличьи ушки с серебряными гвоздиками, называемые у жителей ногатами, а у нем­цев орами (Oehr). Карамзин пишет, что храбрый Мстислав Ново-городский в начале XIII столетия взял с жителей Медвежей Головы, или Оденпе, 400 гривен ногатами или кунами⁴², и вскоре потом с города Воробьина или Верпеля еще новую, лучше первой, контри­буцию: 700 гривен ногатами⁴³. В Ливонской летописи, в рассуж­дении первого случая сказано только, что князь принудил охра­нителей крепости Оденпе заплатить некоторую сумму неизвестною монетою, которая называется нагат, или науд*⁴.

Г.Шторх в превосходном своем Курсе политической экономии говорит, что звериные кожи ходили вместо монеты у древних руссов, равно как и теперь еще служат они в том же качестве у многих пле­мен северных, и на древнем материке и в Америке обитающих⁴⁵. Объясняя монетную систему, старинную и нынешнюю, сей благо­разумный и проницательный писатель ни о каких лобках, мордках и лоскутках не упоминает; даже воздерживается от всяких догадок о содержании кун и белок к гривнам. В конце прошлого века он повто­рил слова других, упомянувши, весьма впрочем осторожно, о лоскут­ках с клеймами.

Наконец не могу не упомянуть о коротенькой, но пространный смысл заключающей в себе мысли Эверса, мысли, которую сей уче­ный муж выразил в одном из последних своих сочинений⁴⁶. Речь была о кунах и о кожаных деньгах; отославши читателя к странице 491⁴⁷ и к примечанию 524-му первого тома Истории государства Россий­ского, он прибавляет: «Предмет сей однако же должен быть точно­стью вновь обработан». Из слов сих вывожу заключение, что почтен-

348

ному восстановителю мнения истинного (или ближайшего к истине) о происхождении руссов, кожаные монеты начинали казаться подозри­тельными.

Предупредим возражения, и после уже приступим к делу.

1. Невозможно отрицать того, что звериные кожи, или меха (пуш­ной товар), будучи главным произведением страны, еще мало на­селенной, покрытой лесами, скудной дорогими металлами, не­возможно, говорю, отрицать, чтобы звериные кожи, как вещество прочное, для каждого потребное, следственно заключающее в себе не мнимую, а существенную ценность, действительно служили по­средствующим товаром при обмене разных потребностей. С ясашных народов сибирских и теперь еще подать государственная собирается мягкою рухлядью. Посланники царей наших, вместо денежных сумм на путевые издержки, были снабжаемы пушным товаром, преимуще­ственно соболями, и с таким запасом никогда не нуждались в налич­ной монете.

Стоит лишь раскрыть Словарь Дюканжа, чтоб увидеть, как высо­ко в средние века ценимы были куньи и бобровые шкуры⁴⁸. По зако­нам Казимира Великого, короля польского, проситель или ответчик, недовольный судейским приговором, если хотел принести жалобу выше, должен был прежде обеспечить судей своих таким образом: Кастеляну Краковскому дать мех горностаевый; Кастеляну Сандо-мирскому и Люблинскому беличий; судьям Краковскому и Сандомир-скому меха куньи, подсудкам лисьи; подкоморым по 6 гривен, а ко-морникам тех подкоморых и другим чиновникам по 6 скотов, т.е. по 12 грошей⁴, и проч. Из последующего за сим явствует, что в подоб­ных случаях некоторым чиновникам надлежало давать именно шкуры куньи, лисьи, даже овчины, и, что залоги сии оставались навсегда у судей, если оказались они правыми; в противном случае надлежало возвратить все просителю, и виновные судьи сверх того платили, пеню. Из декретов венгерского короля Андрея, 1222 года, видно, что король Каломан ввел в обычай собирать куньи шкуры со славян, под­властных его скипетру. Сбор сей назывался Bansolmora⁵⁰ - словом, которое у венгров значило и самую шкуру кунью.

В договорной грамоте о перемирии между великим князем Свид-ригайлом литовским и Новгородом⁵¹ упоминается о куницах и белках, как о сборе, в пользу тиуна. Издавна слыхали мы о кунице: название сей подати с женихов напоминало некоторым старину довольно со­блазнительную⁵². От свадеб действительно брали в казну подать сперва куницами, а потом уже, как по всему видно, деньгами: «куницы

349

свадебные, от кождые невесты, так и от девки одинако мает быти давано по дванадцать грошей», — сказано в грамоте короля Жигмунта II, 1561 года пожалованной могилевским гражданам⁵³. В Литве такая повинность падала даже на бояр и на мурз татарских⁵⁴. Сюда же при­надлежит выводная куница, которая так и названа в привилегии Жиг­мунта I, данной Киевскому княжеству 1506 года⁵⁵. Мы однако ж зна­ем, что куница была не только свадебная и выводная но еще мировая, как видно из грамоты 1514 года, пожалованной смолянам от великого князя Василия Иоанновича⁵⁶.

Далее: был особой класс жителей, которые назывались ку-ничниками⁵¹ и чернокунцами⁵⁸ думаю, по роду подати, платимой ими. Об них конечно говорится и в Географии Малт-Брюна, хотя не всякой узнает сих людей в слове, которое, по обыкновению, исковеркано пером иностранца⁵⁹.

Итак, можно и, должно согласиться, что кожи звериные, даже и при металлических деньгах, были товаром, для всех нужным, проч­ным и следовательно ценным.

2. Не отрицаю употребления и кожаных лоскутков вместо мелкой монеты. Всякое сомнение уничтожается словами приведенного выше указа императора Петра Великого: из него видим, что в Калуге и в иных городах, за недостатком денежек для размена, торговали (кроме рассеченных надвое и натрое серебряных копеек) не только кожа­ными, но и еще какими-то иными жеребьями— может быть, кос­тяными, деревянными палочками, или же суконными лоскутками.

Так в театрах и в клубах непосредственное начальство места пус­кает в оборот свои бумажные кружки, называемые марками, для той именно выгоды, чтобы всегда иметь мелочь для сдачи. Пред­ставительные знаки сего рода выпускаются в малом количестве; они вне заведений никакой цены не имеют, и принимаются единственно с тем предположением, что предъявитель во всякое время получит, вместо их, деньги свои ходячею монетою. Допустить существование кожаных лоскутков в разных областях древней России, лоскутков клейменых, обращавшихся вместо монеты, значит то же, что и верить существованию государственного кредита - в такое время и при таких обстоятельствах, когда по всем соображениям ума челове­ческого не мог еще, не говорю, созреть, но даже прозябнуть сей плод усовершенствованного общежития и гражданского устройства. Смело так говорю и утверждаю, вопреки остроумным объяснениям истори­ков, которым кожаные лоскутки, мнимые куньи мордки и белъи лоб-

ки представлялись государственными ассигнациями, будто бы от часу более понижавшимися в курсе против металлической гривны.

Но басня о кожаных деньгах, мнимой государственной монете древнего времени, имеет на своей стороне множество свидетельств, иногда почтенных и, к сожалению, тем не менее сомнительных, или, скажем прямо, вовсе недостоверных. Еще Сенека, философ и настав­ник Нерона, живший девятьсот лет спустя после Ликурга, изобрел кожаную монету для Спарты. Плутарх говорит только о железной монете, установленной законодателем Лакедемона.

Не знаем, должно ли верить даже и сему позднему историку, не видя подобного свидетельства у современных писателей Греции. Но оставим в покое древних. Рубруквис, посол Лудовика Святого к Ман-гу, великому хану монголов, ехал из Тавриды через Дон, Волгу и на восток далее; возвращался он через Ширван, Шамаху и Армению, следственно путешественник не посещал тогдашней земли русской, а видел россиян только в стане монгольском на Волге и при дворе хана. Итак, не видав ни Руси, ни русских монет, Рубруквис написал, что «обыкновенная монета российская состоит из кожаных пестрых лос­кутков»⁶⁰. И Рубруквису не только поверили, но свидетельство его о наших древних кожаных деньгах признали самым важнейшим⁶¹, между тем как самую басню о кожаных деньгах следует отнести к позднейшему времени.

Жан де Ипрес, XIV века писатель, повествует, яко бы в отсутст­вие Лудовика IX, ратовавшего против неверных, во Франции делаемы были кожаные монеты, пробитые гвоздиками из серебра или золо­та. Ни один современник о том не упоминает; напротив, до нас дош­ли обыкновенные монеты с надписью имени и с изображением фигу­ры Бланки, матери Лудовика Святого, управлявшей королевством во время рыцарских походов сына⁶². Гвидо Папа, законоведец француз­ский⁶ , современник Людовика XI, написал, что такие ременные день­ги ходили во Франции, когда король Иоанн был у англичан в неволе, т.е. с 1355 до 1360 года.

Странно, что современники обыкновенно, молчат о кожаных деньгах, а свидетельствуют об употреблении их люди, жившие лет сто, двести и более после! Так Антонин, флорентийский писатель XVI века, вздумал засвидетельствовать, яко бы император Фридрих II пустил в ход кожаные деньги. В оправдание сих старинных писателей может служить разве то, что нумизматика не была еще приведена в известность; но чем оправдаемся мы, имея перед собою таблицы с

350

351

изображениями ходячей монеты, чрез все века, древние, средние и новые?

Вот ближайшая к нам история басни⁶⁴. Безымянный архидиакон гнезненский, умерший в государствование Владислава Ягеллона⁶⁵, написал в своей Хронике, что малые гроши серебряные вошли в Польшу при короле Венцеславе⁶⁶, а прежде, по словам его, торговали черным серебром и шкурками с голов беличьих (nigro argento, et pelliculis de capitibus aspergillinis). Меховий, или Меховита, каноник краковский, писавший двести лет спустя после короля Венцеслава, повторив сказанное архидиаконом, прибавил еще и хвостики зверков, называемых asperioli.

Глазам своим не верю в изумлении, когда смотрю теперь на текст из Польской Истории Меховиты, взятый Шлецером из Дюканжа и Карамзиным из Шлецера⁶⁸! Один, после argento nigro, ставит в скоб­ках: (Blei?); другой вопрошает русским словом: (олово?), между тем как в средние века вся Европа ведала, что такое было серебро черное, серебро белое] Удивительно ли, что ученый Герберштейн, начитав­шись ливонских и польских историков, засвидетельствовал, якобы в России прежде употребляли, вместо денег, мордки и ушки белок и других животных (proboscide et auriculis aspreolorum aliorumque animalium utebantur)!

Гваньини, родом итальянец из Вероны, бывший витебским ко­мендантом при Жигмунтах и Батории, несколько переиначив преда­ние, упомянул только, о беличьих шкурах (pellibusque aspreolum); зато уже Пашковский, современный переводчик Гваньини («о верности перевода пускай судит читатель, — пишет Чацкий, - и пускай не дове­ряет перелагателям») за благо рассудил асперилов, или белок, превра­тить в кожаные лоскутки с какими-то вытиснутыми на них клейма­ми. Нейгебауер и Шикфузий, историки польский и силезский, повто­рили басню; но Длугош и Кромер имели осторожность умолчать о кожаных деньгах.

Мартын Вельский и Матвей Стрыйковский, оба писавшие в XVI веке, в свою очередь не забыли подтвердить собственным сви­детельством, что до введения чешских грошей королем Венцеславом, Польша не имела серебряной монеты: первый из них толкует о шку­рах беличьих, а второй сверх того еще о куньих, лисьих и других. Иг­натий Потоцкий, в замечаниях своих на трактат Чацкого⁶⁹, по поводу кожаных денег (небывалых), приводит во свидетельство мнение На-рушевича. Руководствуясь Дюканжем, ясно и неоспоримо доказал сей знаменитый историк польский⁷⁰, что asperi римские, потом восточно-

352

греческие, которых следы видим доныне в турецких аспрах, именуе­мые в испорченной латыни средних веков asperioli и aspergilli, дали мысль к изобретению басни о беличьей монете: ибо слово asperiolus значило и монету и в то же время белку.

Мы еще будем иметь случай заглянуть в Словарь Дюканжа. Те­перь возвратимся к нашим кунам.

Надобно рассмотреть, при каких обстоятельствах являются куны, чтобы соображения можно было сделать легче, и заключение вывести вернее. Так поступим и в рассуждении белок или векшей. Нам нужно будет ссылаться на памятники: не упустим из виду, что происшествия первых столетий в летописях наших записаны несовременными сви­детелями оных, что изо всех списков известных самые древние не старее четырнадцатого века, и что переписчики подновляли текст, дозволяли себе изменять его, руководствуясь понятиями своего века, управляясь обстоятельствами и собственным образом мыслей - исти­на доказанная.

Замечательно, какою в первый раз является куна в летописях. В 883 году Олег потребовал от древлян дани по черной куне, между тем как он же два года спустя, взял от радимичей по щълягу ', т.е. по ме­таллической монете, какою и вятичи около 964 года будто бы платили дань козарам. Согласимся, что богатый зверями народ мог платить дань куницами, то есть целыми шкурами куньими; допустим даже, что (в пределах нынешних губерний, Черниговской и Могилевской, в девятом столетии, когда еще никакая промышленность там не возни­кала) едва известные в мире, полудикие радимичи в состоянии были расплачиваться щьлягами - тогдашними солидами, или шиллингами немецкими; любопытствуем знать одно только: к чему тут упомянуто о черном цвете куны? Творцу или переписчику старинной хроники слова «.черная куна, белая векша» были очень знакомы, кажется, не по слуху только, но и от употребления сих вещиц между его современ­никами.

Там, где говорится, что варяги желали взять от каждого из жите­лей Родни по две гривны, а Владимир Святославич сказал им, чтобы подождали, пока соберут для них куны¹², - о чем идет речь? Неужели о куницах, которые никогда не считались на гривны? Неужели о лос­кутках, которые не могли составлять никакой значительной награды для варягов, для сих пришельцев корыстолюбивых, по смыслу самой летописи, призванных на короткое время для встретившейся надоб­ности в их помощи? ...,.„; ..;;,■-.-:, v.4- .„)-,, /.■■..., ..■■"

353

«Начата скот сбирати от мужа по 4 куны, а от старост по 10 гривен, а от бояр по 18 гривен, и приведоша варяги, вдаша им скот, и сово­купи Ярослав воя многи»⁷³. Ежели скотом назывались и вообще деньги и часть гривны серебра⁷⁴: то можно ли, чтобы под словом сим разумели кожаные лоскутки, и можно ли, чтобы ничтожными вещи­цами, никакой цены не имеющими вне земли русской, платили варя­гам за их службу?

В грамоте якобы новгородского князя Всеволода, которою пре­доставил он храму Иоанна Предтечи пользоваться доходами от веса, сказано, что должно брать: у гостя низовского от двух берковцев вощаных полгривны серебра (да гривенку перцу), у полоцкого и у смоленского по две гривны кун от одного берковца, у новоторжанина от берковца полторы гривны (разумеется, кун же) у новгородца шесть мордок¹⁵ от берковца. Далее: собираемые таким образом куны надле­жало хранить в дому Св. Иоанна. Следственно здесь и серебро идет под общее наименование кун, точно также как серебро и куны упоми­наются иногда в одной и той же грамоте в смысле денег⁷⁶. Еще яснее: в подлинном договоре между смоленским князем Мстиславом Давы-довичем и Ригою положено за умерщвление вольного человека пла­тить десять гривен серебра; но в древней копии, писанной в XIV веке, непосредственно за тем следует толкование⁷⁷: «по 10 гривен серебра» (т.е.) «по 4 гривны кунами или пенязи». Стало быть, кунами называ­лись пенязи, превращенные у славян из немецких пфеннингов, кото­рыми стали именоваться прежние денарии.

Вероятно ли, чтобы владимирский на Волыни князь Владимир Ва-силькович за купленное село Березовичи заплатил кожаными лос­кутками, дав за него 50 гривен кун (да пять локтей скорлата и брони досчатые, до которых нам теперь нет дела)? По ту сторону реки Буга давно уже ходили пенязи: а документ писан около 1286 года⁷⁸.

Заметим, что о кунах, векшах, ногатах и резанях упоминается преимущественно в письменных документах новгородских и смолен­ских, а о деньгах-в московских. В 1410 году новгородцы, отставив куны, начали торговать грошами и артугами, а в 1420-м стали делать и свою собственную монету.

Прибавим, что серебряные деньги и в прочих княжествах наших были уже не редкость. Каким же образом при серебряных монетах могли иметь свою цену и лоскутки кожаные! Вероятно ли, чтобы в 1471 году Иоанн Великий дозволил новгородцам предложить, а сам согласился брать в казну свою пошлины кожаными лоскутками, то есть кунами и векшами⁷⁹?

354

Грамотой короля польского Жигмунта II подтверждаются Мсти­славским монастырям и церквам разные права на доходы, прежде пожалованные от князя Михаила Ивановича⁸⁰. В ней сказано между прочим, что назначено давать на монастырь и церковь Пречистые в Пустынце три пуда меду и сорок грошей, а на церковь Архангела Михаила в Радомли кадь меду и десять кун с пашни*¹ радомские «от всякого збожа» то есть от всякого зернового хлеба. В половине XVI сто­летия, когда баснословные кожаные деньги известны были только лишь по преданию, вероятно ли, чтобы в то время лоскутки имели какую-нибудь цену, да еще при грошах и пенязях литовских?

Векшу подчиняют у нас куне, между тем как первая и больше за­ключала в себе достоинства и долее держалась в России под именем белки. В летописях, как будто нарочно при появлении в первый раз куны и векши, первая названа черною, а вторая белою, которая и встречается в разные времена под именами: веверицы, векши, белки, белой. Еще до начала государства русского варяги и козары брали якобы дань с разных племен по белой веверице от дыма (в некоторых списках сказано по белей векше, в других по беле векшице, по беле рекше по векше, и просто по беле⁸² и проч.). В Русской Правде она является под именем векоши, и заставляет археологов наших раз­личным образом определять ее достоинство и отношения к прочим кожаным лоскутьям**.

Был очень удобный случай всем векшам, белкам и веверицам превратиться в звонкую серебряную монету; но упрямая фортуна, иногда неблаго приятствующая археологам, не захотела облагород-ствовать кожаного предмета их разысканий. Известно, с каким ве­ликолепием Владимир Мономах в 1115 году торжествовал пере­несение мощей Св. Бориса и Глеба из старой церкви в новую, в Выш-городе: людей было такое множество, что великий князь, желая очи­стить дорогу для духовенства, велел бросать народу, по Кени-гсбергскому и по Никоновскому спискам, «паволоки, фофудии, ир-ничи и белку» по Пушкинскому... «.бель», но в Киевском списке сия загадочная бель объяснена следующим дополнением: «ово же среб-ренши»^и. Не понимаю, каким образом важное это место ускользнуло от прозорливости покойного историографа: здесь надлежало обратить внимание на приписку о сребрениках, которыми достаточно могла быть объяснена белъ^%'', разумеется, при некоторых справках и соображениях: а он занялся толкованием слова ирниче, которое по разным причинам легко можно принять за те же веверицы^$6.

355

Договор между Мстиславом Давидовичем и Ригою, сохра­нившийся и в подлиннике и в списке (последний моложе первого сотнею лет или более) представляет пространное поле для сообра­жений внимательному наблюдателю. «Немец платит весовщику от двух капей воска куну смоленскую». Если куна была кожаный лос­куток; у то какое преимущество могла иметь смоленская перед ино­городнею? А мы знаем, почему, например, деньга новогородская предпочиталась московской. «Если немец купит гривну золота, то весовщику должен дать ногату смоленскую; если же продаст, то» в подлиннике: «не дает ему ничего», в копии: «не дает ни векши». Стало быть, ногата больше векши, когда о последней говорится с таким пренебрежением! «Ежели немец купит гривну серебра, то весовщику должен дать две векши». За гривну золота ногату, а за гривну серебра две векши\ Каково ни было бы содержание серебра к золоту; все по­лагать надобно, что ногата долженствовала быть, в сравнении с лос­кутком векши, по крайней мере парою добрых подошев - разумеется, если то и другое принимать будем за кожу.

Обратимся к другим памятникам- к хартиям XIV века. В до­говорной грамоте Новагорода с великим князем тверским Михаилом Ярославичем, писанной между 1305 и 1308 годами, сказано между прочим : «А дворянам твоим, како пошло, погон имати от князя по пяти кун, а от тиуна по две долгеи... и в твоей волости, от воза по две векше». Куны и векши пока в сторону; спрашивается, что такое дол­геи? Раскрываю Опыт Успенского, и нахожу (С. 666): «но какая была монета сия (долгея) и какой цены, неизвестно». Неизвестно и нам; по крайней мере догадываться можем, что монета сия была не кожаная; ибо во-первых, в Фойхтовом описании богемских монет, предкам нашим довольно знакомых, мы находим, что кроме других многих наименований, были пенязи (пфеннинги) белые и черные, большие и малые, долгие и короткие⁸⁹; во-вторых, еще в договорной же, почти одинакового содержания с первою, грамоте повторены те же самые слова, выше нами предложенные, за исключением только двух дол­гих, вместо коих написано уже: «по две куне»™. Стало быть, долгая и куна некогда были монетами, равного, или почти равного достоинст­ва.

Еще несколько примеров для удостоверения, что белки при дру­гих металлических монетах, именно при деньгах, удерживались в обращении довольно долго, между тем как о кунах уже перестали говорить у нас в России. В любопытной статье О пятинах новгород­ских⁹¹ несколько раз упомянуто, что белка на Ваге ходила вместо

денег - при серебре и золоте. Целые шкурки беличьи пускать в обра­щение вместо разменной монеты было бы, думаю, и не удобно и не хозяйственно; задачу же о лоскутках я осмеливаюсь почитать уже решеною. - В XV столетии удельный князь бихтюский, Юрий Ивано­вич, пожаловав Глушицкому монастырю некоторые выгоды, предос­тавил себе право получать от игумена между прочим полоть мяса и барана; далее в грамоте сказано: «а не люб борань, ин за боран взяти ми пять бел или полть не люб, ино за полоть взяти ми пять жо бел» . Преподобный Дионисий Глушицкий, поменявшись некоторыми зем­лями с княжим волостелем Василием, придал ему «полтину да 20 бел»⁹³. Удовольствуемся сими немногими примерами.

От чего же такую силу взяла белка? Повторяем, от смешения двух вещей, совершенно различных между собою, но сходных именем, -от недоразумения, которому надлежало бы исчезнуть после того, что написали о сем предмете Нарушевич⁹⁴ и Чацкий⁹⁵, основавшись на Словаре Дюканжа и сообразив обстоятельства дела. Вместо слова aspergilli, находящегося в печатных экземплярах, стоит в рукописи безыменного архидиакона Гнезненского (относящейся ко временам Владислава Ягеллона и бывшей собственностью Чацкого): asperioli; asperiolus же, как написал Меховита, или aspreole, по выражению Гваньиния, значило в испорченной латыни средних веков — как сви­детельствует Дюканж - белку, то же что веверицу, векшу .

От asperioli до asperi и aspri- переход весьма недалек; а сими словами на латинском языке назывались монеты недавно битые, еще неистертые от обращения, не потерявшие своего веса. И новейшие греки аспрами называют мелкую монету белую, или серебряную, на которую мастера монетного дела обменивают большую серебряную же или золотую, ибо у греков астроС, значит: белый. Следует приба­вить, что Хеоко^ есть также белый: Отсюда и Хеикои значило моне­ту, употребительную в Турции, аспру. Равным образом и по-турецки деньги называются акче - именем одной мелкой серебряной моне­ты⁹⁷. В Джагатае, по свидетельству Иосафата Барбаро, у татар сереб­ряные деньги назывались тетари, словом, которое собственно зна­чит: белый⁹*. Таково происхождение наших белых, бели, белок, веко-шей, вевериц. Теперь ясно, каким белым серебром, и какими черными кунами, король Даниил Романович взял дань с ятвягов .

Во всей Европе были известны и употребительны белые гроши, белые пенязи (пфенниги), белая монета; вся Европа ведала о различии между серебром белым и черным. Есть даже монеты с надписью: albus, белый. Они суть не иное что, как те же белые пенязи, именем

356

357

которых называть стали, еще с давних веков, монеты хорошего каче­ства для отличия от подлых, содержащих в себе слишком большую примесь меди. Отсюда названия и французских монет старинных: Gros Ыапс, Grand Ыапс, Obole blanche, Blancs, Blancs a la courrone.

Но мы посмотрим на примеры, к нам ближайшие. В Богемии «белыми пенязями (penniz bily) назывались те, которые были лучшей пробы и в которых находилось больше серебра; а худые, содержав­шие в себе большую часть меди, назывались черными». У австрий­ских вендов белиш (belizh) значит пфенниг¹⁰⁰, а полбелиш (рои belizh) - галер. В Польше также очень твердо помнили различие меж­ду монетою хорошего качества и худого. Но вот самые убедительные доказательства, что в Польше, на Волыни и на Подлясье, именем белых и белок назывались монеты металлические.

В Словаре Кнапского¹⁰¹ написано: «Как беличьими шкурками со­бираема была дань; то они получили ценность монеты, и белки значат также монету, стоящую два пенязька». Далее в Собрании Польских законов написано: «от кварты горелки (взимать) по четыре пенязя, а на Волыни и на Подлясьи по две белые»¹⁰². От того-то г. Линде слово bilonowy (сдаточный, разменный) толкует следующим образом: od ЫН, czyli bieli, bielki, monety drobney. - Теперь, кажется, позволено и мне будет напомнить здесь польскую пословицу. По-русски можно выразиться таким образом: басня о лоскутках беличьих у нас принята за наличную монету.