4. Истолкование в немецкой классической философии обусловленности мышления

Заявив, что разум подобно другим явлениям природы, подчиняется законам, И.Кант подтолкнул философов к их поискам. При этом, как мы помним, рядом с природосообразной трактовкой разума Кант выставлял и два других - а именно, что Разум представляет собой Божество и это наша собственная познавательная способность. Одновременно Кант утверждает, что без опоры на опыт и созерцание Разум бессодержателен. В определенной мере гениальность Канта заключалась в отказе мыслить последовательно, не “впадать”, как стали говорить после Канта, в дуализм и противоречия. Для Канта единицы построенного им здания метафизики (созерцание, вещи в себе, предметы, явления, рассудок, разум и др.) скреплялись между собой двумя основными способами: с одной стороны, системными представлениями, с другой – представлениями, напоминающими естественнонаучные и деятельностные. Так, например, рассудок и разум связаны между собой не только в плане систематического единства, но и отношением управления. Вещи в себе и явления (предметы) тоже связаны в плане систематического единства, но кроме того отношением аффицирования чувственности субъекта. Та же логика реализуется Кантом и относительно других единиц выстроенной им метафизики.

Для многих философов после Канта эта логика и поэтому само здание метафизики выглядели достаточно противоречивыми. Например, Фихте видел противоречивость кантианской системы в понятие вещи в себе, не позволяющей «преодолеть дуализм свободы и необходимости, вывести вторую из первой и тем самым создать монистическую философию свободы»⁵⁸. Шеллинга не устраивала трактовка разума как нравственного начала, сковывающего свободу художественного творчества. Поэтому он «лишает разум его нравственного характера, каким он обладал в системе Канта, изымая его содержательное ядро, его душу, оставляя лишь его формальное определение как бесконечной способности»⁵⁹.

Кроме того, происходит серьезное изменение интересов: философы все больше переключаются на осмысление и изучение искусства, культуры, самого человека.

«Не будет преувеличением сказать, - пишет П.Гайденко, - что в этот период философское движение мысли сливается с поэтическими и художественными исканиями, благодаря чему поэзия романтиков, Шиллера, Гете приобретает философскую глубину, а философия проникается серьезным интересом к искусству и культуре (в отличие от предшествовавшей философии эпохи Просвещения, которая в лице своих выдающихся представителей – Декарта, Спинозы, Локка, Лейбница – была гораздо ближе к математике и естествознанию, чем к изящным искусствам, филологии и истории). Поэтому, если не принять во внимание глубокой внутренней связи Фихте и Шеллинга с романтизмом, многое в их творчестве останется непонятным»⁶⁰.

Методу Канта, выглядевшему для ряда философов эклектическим и механистическим (он соединял и связывал несоединимые единицы), классики немецкой философии, старавшиеся мыслить строго научно, противопоставили монизм и философскую дедукцию. В соответствие с этой установкой они старались выйти на реальность, обладающую законосообразными характеристиками. Например, Гегель более определенно, чем Кант настаивает, что философия - это наука наук и ее цель познание.

«Истинной формой, в которой существует истина может быть лишь научная система ее. Моим намерением было - способствовать приближению философии к форме науки, к той ее цели, достигнув которой она могла бы отказаться от своего имени любви к знанию и быть действительно знанием»⁶¹.

Только в данном случае хотели овладеть не только первой природой, но и самой социальностью. Каким образом? Частично, отдельный человек сам должен переделывать себя, равняясь на образец философа-ученого, частично, к нужному состоянию его должно приводить общество или государство.

«Как вам, без сомнения, известно, - обращается Фихте к своим слушателям, - науки изобретены не для праздного занятия ума и не для потребностей утонченной роскоши... Все наше исследование должно идти к высшей цели человечества - к облагораживанию рода, коего мы - сочлены; от питомцев наук должна распространяться, как из центра, человечность в высшем смысле этого слова»⁶². «Государство, - пишет Гегель, - есть дух, стоящий в мире и реализующийся в нем сознательно... Лишь как наличный в сознании, знающий сам себя в качестве существующего предмета, дух есть государство. В свободе должно исходить не из единичности, из единичного сознания, а лишь из сущности самосознания, ибо эта сущность, безразлично, знает ли об этом человек или нет, реализуется как самостоятельная сила, в которой единичные индивидуумы суть лишь моменты. Существование государства это - шествие бога в мире»⁶³.

«Это очень далеко, - замечает П.Гайденко, - от кантовского намерения ограничить притязания науки, чтобы дать место вере. Не будем забывать, что Фихте, а также Шеллинг и Гегель, в отличие от Канта, являются теологами по своему образованию. Человек по своей сущности, по своему определению есть существо свободное. Но это его определение составляет в то же время цель его стремлений, он должен еще только осуществить то, что он есть, или, как выражает эту мысль Фихте, "он должен быть тем, что он есть»⁶⁴.

Но если сказано А, приходится говорить и Б. Естественнонаучная трактовка философии с железной необходимостью обусловливает поиск той природы и “вечных законов”, которые лежат в основании практического действия, направленного на “облагораживание рода человеческого”. В соответствие с личными склонностями и ценностями Фихте, Шеллинг и Гегель обнаруживают такую природу; для первого - это сознание, совпадающее с самосознанием, для второго - интеллигенция, как единство естественного и искусственного, для третьего – понятие и дух. Если Фихте в первую очередь интересовали проблемы личности («Моя система, - писал он, - с самого начала и до конца есть лишь анализ понятия свободы»⁶⁵), Шеллинга, как уже отмечалось, искусство, то Гегеля – наука.

Стоит заметить, что, на самом деле (то есть с точки зрения рациональной реконструкции), классики немецкой философии не только не стали учеными, но полностью остались на почве спекулятивной философии. Построенные ими “наукоучения” - вовсе не «науки о науках», а особые философские системы, развернутые на основе определенных форм философской дедукции. При этом в центр изучения ставился разум и его законы, а философское творчество рассматривалось как реализация в конкретном философе этого разума.

«Спекулятивная философия, - пишет П. Гайденко, - как она развивалась от Фихте до Гегеля, исходит из убеждения, что человек благодаря своему разуму постигает мир так, как он существует сам по себе, ибо существование само по себе – это и есть существование в Разуме, или в Боге. В этом и состоит принцип тождества мышления и бытия. …Представители классического немецкого идеализма глубоко убеждены, что конечное существо не может увидеть и понять того, что видит и понимает существо бесконечное, - а вот бесконечное существо (разум или Бог) вполне может понять и увидеть то, что видимо конечному существу. В этом смысле конечность вполне и без остатка снимается в бесконечности, если использовать термины Гегеля. Точка зрения конечности – это и для Фихте, и для Гегеля, и – с небольшими оговорками – также и для Шеллинга есть точка зрения представления; она по необходимости являет собой нечто ограниченное по сравнению с точкой зрения понятия, ограниченное – и только. Истина конечности целиком снимается в бесконечном, в представлении нет ничего существенного, что пропадало бы, не удерживалось бы в понятии…Немецкий идеализм, таким образом, категорически отрицает существование чего-то такого, чего нельзя увидеть с точки зрения бесконечности, что видно человеку и не видно Богу. Для нее – особенно отчетливо выразил это Гегель – конечные определения суть определения психологии и – в последнем итоге – конечность не есть вообще предмет философии…В таком чистом виде, однако, проблема формулируется, пожалуй, только Гегелем, но тенденцию к этому имеют и Фихте и Шеллинг. Они все здесь отходят от родоначальника трансцендентальной философии Канта, согласно которому философия не должна и не может вставать на точку зрения Бога»⁶⁶

Этот замечательный текст, тем не менее, нуждается в комментарии. Что значит стоять на точке зрения бесконечного? Не только отрицать вещи в себе и снимать в понятии конечные представления отдельного мыслителя, но и считать возможным, выявить и описать законы разума (не потому, что трансцендентальный философ - сам бесконечный, а потому, что через него разум говорит; но тем самым и философ становится как бы бесконечным⁶⁷).

Подводя итог анализа развития философской мысли от Декарта до Гегеля, можно утверждать, что, несмотря на всю критику кантианской метафизики, вся эта замечательная плеяда философов (не исключая Канта) мыслила в рамках определенной картины действительности, которая содержала:

- Идею природы (сначала только «первой», потом и «второй» – сознание, интеллигенция, дух);

- Идею субъекта, который, с одной стороны, подчиняется законам природы, но, с другой, способен познавать и природу и себя; во втором качестве человек может выходить в «надприродную», трансцендентальную позицию⁶⁷;

- Признание двойной обусловленности познания: со стороны, личности («сам») и со стороны внеличностных начал (Бога, разума, самосознания, интеллигенции, духа);

- Оппозицию естествознания другим практикам (искусству, культуре, социальной жизни), а также оппозицию теоретической и практической точек зрения;

- Нормативный и этический характер философского знания, как знания истинного и направляющего (предписывающего)⁶⁸.

Глава вторая. Критика и деконструкция картезианско-кантианской картины действительности.