2. Культурно-историческая реконструкция как один из центральных дискурсов современной философии.

М. Хайдеггер считает, что добраться до предмета и феномена можно, вслушиваясь и вникая в стихию языка, осмысляя ее; открытость человеческого существования Хайдеггер вслед за Гуссерлем и Дильтеем видит во временности и историчности. Я соглашаюсь, но понимаю все это в рамках своей традиции, методологической и культурологической. Предмет (феномен) становится нам доступным, если мы осуществляем культурно-историческую реконструкцию, различая при этом, как выше отмечалось, «генезис» (логическую историю) и «историческое исследование», основанное на принципе историзма. К идее генезиса я вышел через своего учителя.

Чтобы познать сущность некоторого явления, утверждал Г.П.Щедровицкий вслед за Марксом (конкретно он хотел понять сущность мышления), необходимо реконструировать его происхождение и развитие. При этом реконструкция понималась двояко: это задание логики сборки явления и одновременно имитация его исторического развития. Реконструировалась, так называемая, «логическая история», фактически тоже сборка, но выдаваемая за генезис (развитие) явления. Объясняя необходимость генетической реконструкции как метода познания сущности явления, я на одном из докладов прибегнул к следующей аналогии.

Представим себе, говорил я слушателям, что на землю прилетели марсиане, которые хотят понять, что такое пасхальный кулич, который они видят за праздничным столом. Марсиане могут описать строение кулича и даже поэкспериментировать с ним, например, разломить на части, выковырять изюм и прочее. Правильный ли они сделают вывод, что кулич - это рыхлая субстанция с неоднородными вкраплениями? С точки зрения человека, - неправильный, ведь марсиане акцентировали внимание на совершенно случайных свойствах.

Теперь, предположим, марсиане увидели, как пекарь готовит кулич, и что затем с ним делают. Они видят, что сначала пекарь берет воду, муку, яйца, соль, сахар, дрожжи, специи. Все это он тщательно смешивает, в результате получается тесто, совершенно непохожее на отдельные ингредиенты. Потом тесто ставят в теплое место. Оно подходит, подымается. Затем пекарь лепит из теста кулич и ставит его в печь. Кулич печется, тесто превращается в сдобу. Наконец, марсиане видят, как люди едят кулич. Дальше я задавал риторический вопрос, а не напоминает ли сущность изучаемого явления процесс создания кулича и его употребление. Только в случае познания изготовление заменяется генезисом.

С точки зрения Щедровицкого, чтобы понять сущность сложных социальных явлений, нужно реконструировать, как это явление возникло, какие этапы в своем развитии оно прошло, как его используют. Здесь логика создания вещи заменяется логикой развития, причем развитие понимается, отчасти, в искусственном, отчасти, в естественном залоге. С одной стороны, развитие изучаемого явления понимается как процесс изобретения людьми знаков и других средств деятельности, с другой - как естественно-исторический процесс изменения, усложнения и перестройки деятельности, обусловленный объективными, независящими от человека факторами.

Идею генезиса Щедровицкий берет у Маркса, но уверен, что на него большое влияние оказал также Л.С.Выготский, разрабатывающий культурно-исторический подход. В основе культурно-исторической теории Выготского, как известно, лежат две основные идеи: исторического подхода («…предполагались, - пишет Л.С.Выготский, - закономерности чисто природного, натурального или чисто духовного, метафизического характера, но не исторические закономерности»²⁶³) и ведущей роли в развитии психики знаков и социальных факторов («Новому типу поведения с необходимостью должен соответствовать новый регулятивный принцип поведения. Мы находим его в социальной детерминации поведения, осуществляющейся с помощью знаков»²⁶⁴).

Как спрашивается, Выготский понимает развитие психики? Как овладение собственными психическими процессами с помощью знаков под влиянием социальной детерминации со стороны общества. «Новому типу поведения, - пишет Выготский, - с необходимостью должен соответствовать новый регулятивный принцип поведения. Мы находим его в социальной детерминации поведения, осуществляющейся с помощью знаков…Если вслед за Павловым сравнить кору больших полушарий с грандиозной сигнализационной доской, то можно сказать, что человек создал ключ для этой доски – грандиозную сигналистику речи. С помощью этого ключа он овладевает деятельностью коры и господствует над поведением…Но вся сложность вопроса становится очевидной, как только мы соединяем аппарат и ключ в одних руках, как только мы переходим к понятию автостимуляции и овладения собой. Здесь и возникают психологические связи нового типа внутри одной и той же системы поведения»²⁶⁵.

То есть, хотя ведущим является социальная детерминация («Не природа, но общество должно в первую очередь рассматриваться как детерминирующий фактор поведения человека. В этом заключена вся идея культурного развития ребенка»²⁶⁶), человек овладевает своим поведением сам, отсюда фраза «аппарат и ключ в одних руках» и «автостимуляция». Точно, как у Канта, хотя человек сам порождает реальность, но на основе априорных начал и ведет его разум, который, в конце концов, оказывается Творцом. У Выготского человек тоже сам овладевает поведением, но ведет его не Творец, а общество или, если речь идет о ребенке, педагог как его представитель. Естественно возникают два принципиальных вопроса: что же это за человек, который с самого раннего детства может овладевать своим поведением (мы знаем, что даже не каждый взрослый на это способен), и каким образом происходит социальная детерминация? На первый вопрос Выготский отвечает так: овладевать своим поведением может только личность, то есть для Выготского каждый человек является личностью. «Детская психология не знала, как мы видели, проблемы высших психических функций, или, что то же, проблемы культурного развития ребенка. Поэтому для нее до сих пор остается закрытой центральная и высшая проблема всей психологии – проблема личности и ее развития»²⁶⁷.

На второй вопрос ответ Выготского неоднозначен. С одной стороны, он характеризует овладение по аналогии с познанием и управлением природными процессами. «Остается допустить, что наше господство над собственными процессами поведения строится по существу так же, как и господство над процессами природы»²⁶⁸. Тогда получается парадокс: психические процессы уже есть, а человек ими только овладевает; однако, спрашивается, откуда они взялись, разве именно не происхождение этих процессов нуждается в объяснении? К тому же, зачем тогда социальная детерминация?

Но вернемся к пониманию генезиса и принципа историзма. Первый, как я выше отмечал, предполагает реконструкцию логической истории, гипотезы о строении того целого, которое изучается, а также механизмах его развития, наконец, ориентацию или на естественно-научный подход или на конструктивистский (см. выше второй параграф второй главы). Принцип историзма ориентирует исследователя на понимание и объяснение конкретной истории и другой подход, гуманитарный. Чтобы лучше понять соотношение этих двух подходов и способов мышления, рассмотрим две реконструкции – древнеегипетского феномена «Ка» и духовного переворота, имевшего место в жизни нашего великого поэта, А.С.Пушкина. Первая реконструкция иллюстрирует логику генезиса, сочетающегося с историческим исследованием, вторая – особенности собственно исторического исследования.